1
Холодным утром 1965 года солнце слабо светило над советским городом Волгоградом. Над замерзшей рекой висел лёгкий туман, делая унылый и серый город ещё более унылым.
Во всех направлениях здания растянулись монотонной сеткой, с которой мало что в мире могло сравниться. Советское государство было помешано на бетоне, и нигде это не было так заметно, как здесь. Улицы были безлесными, лишенными какой-либо растительности. На дальнем берегу реки многие здания ещё не были отремонтированы, и их стены без окон тянулись к небу, словно корпуса потерпевших крушение кораблей.
Двадцати лет восстановления оказалось недостаточно, чтобы стереть шрамы самой разрушительной битвы в истории человечества.
Именно здесь столкнулись Гитлер и Сталин.
Именно здесь фашизм написал свою эпитафию — яростный плач, запечатленный на могилах бесчисленных погибших.
Сталин знал, как удерживать город. Он запретил любые упоминания об эвакуации, отступлении или сдаче. Даже женщинам, детям и старикам города было приказано оставаться и сражаться.
Если они бежали, если даже заговаривали о побеге, их тут же расстреливали.
Детей в возрасте от четырех лет казнили за трусость.
Лишь немногим удалось пережить осаду.
Бомбардировки.
Снайперы.
Голод.
В начале битвы четыреста тысяч человек были стиснуты на участке западного берега Волги шириной в три мили. Спустя полгода в живых осталось меньше одного из десяти. На их месте лежали два миллиона трупов и дымящиеся остовы шести тысяч танков, трёх тысяч самолётов и пятнадцати тысяч разбитых артиллерийских орудий.
И руины. Бесконечные руины.
Его все еще расчищали, все еще находили трупы.
Даже двадцатилетие не смогло стереть столько смертей.
В 1965 году исполнилось четыре года с тех пор, как Никита Хрущёв переименовал город. Волгоград, город на Волге. До этого — Сталинград. До этого он всегда назывался Царицын.
Для разных людей это означало разное.
В самом начале это была татарская крепость.
Тогда это был царский гарнизон.
Позже здесь располагалась казачья кавалерийская база.
Каменная церковь Святого Иоанна Крестителя была возведена в 1608 году.
В XVIII веке рабов захватывали кубанские набеги, а в XX веке — нацисты.
В 1965 году не стало рабов. Не стало священников. Не стало казаков, татар и кубанцев.
И новая каста тихо заняла их место.
Сироты.
Сиротский, брошенный, инвалид, нежеланный.
Они были настоящим бедствием. Чумой.
Их были тысячи, и каждый год их становилось все больше.
Правительство знало, откуда они взялись. Все эти боеприпасы, токсины, химикаты. Бульдозерами это не исправить. Не исправить и воду.
И народ был жестоко избит. Сначала Белой армией, потом Красной, потом Гитлером. Они увидели, как легко нарушить законы Божьи.
Переписать законы человеческие. Забыть истории предков.
Они узнали, как можно стереть мягкость.
Как можно забыть материнство.
Бригада из трёх медсестёр в белых полиэстеровых халатах и характерных красных шейных платках юных пионеров-коммунистов стояла на ступенях приземистого бетонного здания. Они курили сигареты и растирали руки, чтобы согреться. Рядом с ними стояла деревянная тачка.
Издали они выглядели как встречающий комитет, готовый позаботиться о новоприбывших. Под униформой изгибы их фигур были женственными и юными. Старшему из них было восемнадцать, младшему – пятнадцать.
Однако при более внимательном рассмотрении обнаружились тревожные признаки.
Они не улыбались.
Они не разговаривали.
Они рассеянно посасывали сигареты, их глаза были пусты и неподвижны, они смотрели вдаль, словно наблюдая за приближающейся бурей.
Их форма была в пятнах, внутренняя часть воротников побурела от пота.
Их ногти были грязными.
Эти девочки были особой породой. Они были людьми, с которыми с самых первых дней жизни обращались жестоко.
Их высекали за ночное недержание мочи.
Их избили до потери сознания за кражу еды.
Они подвергались всем видам насилия, которым только может подвергнуться девушка, находящаяся под опекой государства.
Все знали, каково это – проснуться на больничной койке и не знать, как ты там оказалась. Сломанная конечность. Кровь между ног. Сотрясение мозга настолько сильное, что она будет страдать мигренями всю оставшуюся жизнь.
Они были бессильны и страдали, а теперь, когда они стали теми, кто носит форму, они собирались причинить те же страдания.
На тележке лежала небольшая стопка аккуратно сложенных мешков из мешковины размером с наволочку. На мешках был трафаретный логотип государственного импортёра кофе и надпись: «Чистый вес пять килограммов».
Перед ними, от здания к слабому солнцу, тянулась новая бетонная улица, прямая, как линейка чертежника Политбюро. С гладкими широкими тротуарами и металлическими столбами, на которых вскоре должны были появиться электрические фонари. Справа располагалась новая детская больница, а слева, как ни странно, крематорий.
Район был новым, заранее спланированным, с перекрестками, ведущими в никуда, и светофорами, которые еще не были установлены.
Девочки наблюдали, как из ворот детской больницы выехал новый транспортный фургон, только что доставленный с Ульяновского автомобильного завода, повернул налево и въехал на территорию их собственного здания.
Путь был длиной в сто ярдов.
И каждый из них знал, что сотня ярдов может стать решающим фактором между раем или хотя бы жизнью, имеющей некоторое подобие нормальной, и кромешным адом.
Фургон был скорее серым, чем синим, а водитель надвинул шляпу так низко, что она скрывала его глаза.
Он остановился перед медсестрами и поставил машину на ручной тормоз. Когда он вышел, фургон приподнялся. Не обращая на них внимания, он подошёл к задней двери и открыл её.
Тут же в воздухе раздался звук, похожий на мяуканье котят.
Он отошёл в сторону и, когда девушки приступили к работе, закурил сигарету. Он повернулся к ним спиной.
Он не мог смотреть.
Девушки суетливо действовали, тушили сигареты и подкатывали тележку к фургону. Они развернули мешки и заглянули в фургон. Сиденья были сняты и заменены деревянными ящиками, выложенными слоями хлопчатобумажных пеленок из больницы. В ящиках, завёрнутых в пелёнки, лежали новорождённые.
Партия из семи штук.
В фургоне было очень тепло.
Обогреватель работал на полную мощность, а управление было снято. Водитель не мог его убавить. Он не мог открыть окна. На собственном горьком опыте убедился, насколько восприимчивы эти новорождённые к зимнему воздуху.
В ста ярдах отсюда, в отделении дефектологии больницы, эти младенцы были официально классифицированы Советским государством как не подлежащие спасению.
У одного была заячья губа. У другого – анемия. У третьего – косоглазие. У третьего – фетальный алкогольный синдром.
«Посмотри на это», — сказала девочка, таща один из ящиков по полу и поднимая мальчика за лодыжки.
Остальные девушки разразились смехом.
Он был огромен, вдвое больше остальных. На голове у него красовался редкий пучок белых волос, глаза были бледно-голубыми, почти белыми, а на дёснах виднелись белые, острые выступы.
«Он ребенок или белый медведь?» — закричала девочка.
«Он альбинос», — сказала старшая девочка.
Он извивался и издавал слабые крики в холодный воздух.
«Отпусти его, пока он тебя не укусил».
«Он не может быть новорожденным».
Старшая девочка посмотрела на бирку на его лодыжке. «Родился ночью. Мать умерла».
«Я не удивлена», — сказала девушка, держа его, как карпа, вытащенного из озера.
«У него есть зубы», — сказала старшая девочка и добавила: «Отвратительно».
Они поместили его в один из мешковинных мешков, затянув шнурки вокруг его шеи так, что все четыре его конечности оказались закрыты, и только голова могла выглядывать наружу.
Упаковать их таким образом было проще, чем поменять подгузники, и младенцы могли находиться в таком состоянии в течение нескольких дней или даже недель.
Девчонки называли их мешками с дерьмом.
Они погрузили всех семерых в тележку и отвезли их в здание.
Если записи в приюте верны, то только один из них дожил бы до выписки. К тому времени ему было бы восемь лет, он был бы уже ростом со взрослого мужчину, с кулаками, как окорока, и такими бледными глазами, что на солнце казались кроваво-красными.
Когда девушки ушли, водитель потушил сигарету и повернулся к фургону. Пружины скрипнули, когда он сел на сиденье. Он попытался открыть окно, но вспомнил, что оно заперто, и огляделся, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает.
Убедившись, что он остался один, он посмотрел на небо и перекрестился.
2
Сегодняшний день
Геннадий Сурков проснулся, вздрогнув. Бипер рядом с кроватью гудел, словно будильник, его красная лампочка быстро мигала. Он взял его в руки и нажал пластиковую кнопку сбоку, засветив небольшой цифровой экран.
Он протер глаза.
Код был семь. Одна цель. Три звёздочки обозначали угрозу третьего уровня, самую опасную.
Он встал и открыл ноутбук. Имя жертвы – Татьяна Александрова. Русская женщина, прошедшая подготовку в ГРУ. Он задержал взгляд на фотографии. Она была очень привлекательна. Как раз в его вкусе: тёмные волосы и глаза, тлеющие, как угли в огне.
Жаль, что они хотели ее смерти.
Там был адрес небольшой гостиницы в Капотне, промышленном районе к юго-востоку от города. Геннадий хорошо её знал. Неплохое место для знакомств. Жили там бедно, и там находился один из крупнейших в стране нефтеперерабатывающих заводов.
Цели в Москве не были чем-то необычным. Было время, когда они были обычным делом. Это были лёгкие годы для таких людей, как Геннадий. Президент всё ещё консолидировал власть и платил хорошие деньги за избавление от любого количества толстых, ничего не подозревающих политиков. Возможно, для этого был частный охранник, а иногда просто собака.
Здесь всё было по-другому. Бедный район. Дешёвый отель. Обучение ГРУ.
В этом было явное проявление дезертирства.
А это означало опасность. Цель была в бегах. Она была на грани. Настороже.
Геннадий посмотрел на часы. Было чуть больше двух. Он принял холодный душ и надел чёрные гражданские брюки и кофту с круглым вырезом. Он повязал вокруг шеи тканевый платок, который при необходимости можно было использовать как маску.
Он жил в Кубинке, в двадцати милях к западу от города, в Центре особого назначения, секретном военном объекте для элитных подразделений спецназа. Он был окружён высокой бетонной стеной с колючей проволокой по верху. Раньше он жил в казарме, но, став спецназовцем, получил собственную квартиру в офицерском корпусе. Квартира находилась на последнем этаже, что казалось ему преимуществом, пока он не узнал, что лифт не работает.
Он надел ботинки, чёрные кожаные перчатки и кожаную куртку, схватил бумажник и мобильный телефон и вышел из квартиры. Его машина, старый BMW M3 купе, была припаркована на улице. Он завёл двигатель и включил печку на полную мощность, чтобы растопить лёд на лобовом стекле. Затем он вышел из машины и пошёл через парковку к оружейной.
Внутри он имел доступ к огромному арсеналу оружия, включая всё, что обычно доступно подразделениям спецназа ГРУ, а также несколько предметов, разработанных специально для разовых операций. Он показал удостоверение и взял со стола снабжения большую брезентовую сумку.
Первое, что он схватил, был бесшумный пистолет ПСС, оружие советских времен с герметичной системой патронов, специально разработанное для КГБ.
убийства. Это был уродливый маленький пистолет с шестизарядным магазином и эффективной дальностью стрельбы всего в 24 метра. У него была более новая модель, использующая специальный патрон СП-16, который, по крайней мере, обладал некоторой мощностью.
При выстреле поршень запечатывал дульце патрона, предотвращая выход шума и дыма из ствола.
Ему это не понравилось, но он положил в сумку два пистолета вместе с боеприпасами.
В качестве запасного варианта он взял с собой куда более надежный Glock 17.
Он также прихватил с собой пистолет-пулемёт «Витязь-СН», штатный пистолет-пулемёт всех родов войск. Он издавал гораздо более громкий звук, чем ПСС, но его нельзя было отнести к ГРУ.
Он присмотрелся к помповому гранатомёту ГМ-94, но решил отказаться. Цель была третьего уровня, что означало, что ему разрешалось использовать любое оружие, которое он сочтет нужным, но гранатомёт в городе привлечёт слишком много внимания. Если бы его начальство хотело устроить шоу, оно бы вызвало регулярные войска, а не киллера.
Он захватил карабин АК-105 и бронежилет «Ратник». Тяжёлые металлические пластины уже были сняты, что противоречило протоколу, но зато броня стала легче примерно на четыре килограмма.
Выезжая на машине из комплекса, он настроил радио на диапазон AM.
Включил спортивную радиостанцию и позволил мыслям блуждать. Он закурил сигарету, выезжая на шоссе. Двадцать минут спустя он уже съезжал на Капотню.
Даже ночью это место выглядело уродливо: над развязкой возвышались огромные градирни ТЭЦ-22. Когда он въехал в район, над ним, а затем вдоль обочины дороги, пролегал нефтепровод.
К тому времени, как он добрался до отеля, было почти три. Он подъехал к нему и увидел, что стрип-клуб на первом этаже всё ещё открыт. Время было позднее, чем разрешалось местными правилами, но, похоже, это место не из тех, кому есть до этого дело.
Два полностью заряженных пистолета с глушителем лежали в кобурах под курткой, а «Глок» он засунул за пояс брюк. Более крупные пистолеты остались в холщовой сумке на заднем сиденье автомобиля.
Он подошел к клубу.
«Все еще открыто?» — спросил он вышибалу.
«Не совсем», — сказал вышибала.
«Мне просто нужно выпить».