1
Артурс Алда вырулил на взлетно-посадочную полосу авиабазы Румбула и проверил приборы.
Топливо. Хорошо.
Давление. Хорошо.
Двигатель. Хорошо.
Он находился в кабине сорокалетнего самолета Ан-2, и самолет грохотал вокруг него, словно шатающаяся клетка ярмарочного аттракциона.
Это был самолет, на котором летал его отец.
Это был самолет, в котором погиб его отец.
Для Альды это было такой же частью его личности, как и его собственное имя. Управление им было продолжением его конечностей.
Когда он был ребенком, на столе отца стояла фотография его создателя, советского авиаконструктора Олега Антонова. Первые восемь лет жизни Альда считал, что этот человек — его дедушка.
Этот самолёт был простым и прочным, многоцелевым, использовавшимся в сельском хозяйстве и лесном хозяйстве. Он, безусловно, стал самым успешным самолётом, когда-либо выпускавшимся Советами. Было построено более восемнадцати тысяч таких самолётов, и сегодня они так же распространены в странах бывшего Восточного блока, как и прежде.
Они были выносливыми. Прочными. Простыми в уходе.
Как и сам Альда, или, по крайней мере, ему нравилось так думать.
Самолет долгое время использовался в Лесном департаменте Латвии.
Он начал эксплуатироваться в 1947 году и до сих пор остаётся единственным самолётом, эксплуатируемым подразделением. Механики ласково называли их «кукурузниками» или
Они хвастались, что агропылители и девятицилиндровый двигатель Швестова обходятся дешевле в обслуживании, чем тракторы, выпускаемые в Латвии.
Альда открыла дроссельную заслонку и прибавила обороты.
Было рано, сразу после рассвета, и облака были густыми и низкими, мрачными даже по меркам латвийского января.
Начал моросить дождь, и он сомневался, сможет ли взлететь. Взлётно-посадочная полоса была ужасной, ужасно плохой, и чтобы взлететь и не попасть в выбоину, требовалась хорошая видимость.
«Что ты думаешь, босс?» — сказал он в рацию.
Его начальник, тучный седовласый старик по имени Агранов, знавший его отца, не ответил. Альда знал, что услышал его, но правила профсоюза и правила гражданской авиации не позволяли ему отдать Альде приказ о взлёте в таких условиях.
«Я почти не вижу препятствий», — сказал Альда.
Свет перед ним загорелся зеленым, означая, что взлет разрешен, и он вздохнул.
У него в пальто была стеклянная бутылка, он вытащил ее и открутил крышку.
Водка.
Самый дешевый вид.
Он покупал его каждое утро на заправке возле авиабазы и пил весь день. Он помнил, как одной бутылки ему хватало на целую неделю смен. Теперь же его едва хватало на день, и ему приходилось покупать вторую бутылку по дороге домой вечером.
Взлётно-посадочная полоса была огромной, одной из самых больших в Европе, и он не мог разглядеть её конца, который находился в трёх километрах от него. Она была построена для самых больших советских стратегических бомбардировщиков, и если бы Холодная война когда-нибудь разразилась, огромные, укреплённые ангары, всё ещё скрытые по обе стороны полосы, открылись бы, чтобы выпустить целую флотилию Ту-95.
Эти самолёты были длиной более 150 футов, а четыре винтовых двигателя Кузнецова делали их самыми громкими из когда-либо созданных. Когда они были включены, просто стоя на взлётно-посадочной полосе, их было слышно даже из зала заседаний Верховного Совета Латвии в центре Риги, на расстоянии в 13 километров.
Кончики лопастей винта двигались быстрее скорости звука,
именно это делало их такими невыносимо шумными, и они могли нести полезную нагрузку весом до двадцати четырех тысяч фунтов.
Если бы холодная война перешла в ядерную стадию, именно эти самолёты сеяли бы смерть сверху по всему восточному побережью США. Именно с этого гниющего бетонного пространства они бы и взлетали.
И прежде чем они вернулись бы, вся Латвия, весь Советский Союз были бы уничтожены.
Альда иногда думала об этом, об этих пилотах и о том состоянии ума, в котором им приходилось находиться, чтобы выполнить эту миссию.
Он задавался вопросом: если бы это был он, то потрудился бы он вернуться после того, как сбросил бомбы.
Возвращаться будет некуда.
Нет взлетно-посадочной полосы.
Нет страны.
Людей нет.
Лучше лететь на Кубу, или, может быть, в Южную Америку. Спрятаться в джунглях.
Глубины Амазонки. Переживи Холокост вместе с индейцами и сделай вид, что не имеешь никакого отношения к странным облакам, сгущающимся вдали и приближающимся с каждым днём, по мере того как мир становился холоднее и наступала ядерная зима, невиданная ранее и невиданная вновь.
Теперь на подиуме не осталось ничего, что могло бы навести на мысль о столь позорной истории.
Бетон был изрешечен выбоинами размером с ванну, а целые участки дороги были перегорожены бетонными ограждениями. Теперь эти участки использовались местными старшеклассниками, обучающимися вождению, или автосалонами, тестировавшими новые автомобили.
Альда протер глаза и нажал на газ.
Он устал.
У него было похмелье.
Накануне утром он снова поссорился с женой, и когда он вернулся со смены, её не было дома. Она не включила отопление, и в квартире было холодно, как в холодильнике.
Ни записки, ни сообщения, ни ужина в духовке.
Он бы забеспокоился, если бы этого не произошло раньше.
Он позвонил ей на мобильный, но она не ответила, тогда он позвонил домой ее матери, и трубку взяла ее мать.
«На этот раз она не вернётся домой, Артурс. С неё хватит».
«У нас двухлетняя дочь. Она что, сошла с ума?»
«Это касается только тебя и нее».
«Тогда надень на нее трубку».
«Она знает, как с тобой связаться», — сказала старушка и повесила трубку.
Альда так сильно ударил по трубке, что сломал ее.
Он не мог её потерять. Он не мог этого допустить. Он не смог бы с этим жить.
Но он и не думал, что сможет стать тем мужем, которым она хотела бы его видеть.
Всему виной было пьянство.
Это и еще сон со всеми подряд.
Он сделал еще глоток водки и закрутил крышку.
И тут по рации раздался голос Агранова: «Алда? Ты срать собираешься или с горшка слезешь?»
Альда знал взлётно-посадочную полосу как свои пять пальцев. Каждый кусок бетона, каждую выбоину. Ему не нужно было видеть, чтобы взлететь.
Он прибавил газу, и через сто семьдесят ярдов он уже был в воздухе. Перед ним раскинулись монохромные сталинские просторы южного пригорода Риги.
Он проследил вдоль русла реки Даугавы над городом и через несколько минут оказался над заливом, серые воды которого сливались с ледяной дымкой, придававшей Балтике особый холод, знакомый морякам со всего мира. Они проклинали его. Они никогда не забывали.
Они назвали это «балтийским поцелуем».
Он двигался вдоль побережья на север, пока не увидел устье реки Гауя, а оттуда пролетел две мили вглубь страны к лесам Адажи и Дзелвес-Крона.
Если их вообще можно сейчас назвать лесами.
Лесорубы уничтожили так много деревьев, что они стали больше похожи на изуродованные руины поля боя.
Он подлетел на небольшой высоте и включил камеры. Его самолёт был оснащён тремя многоспектральными камерами высокой чёткости. Каждая из них фиксировала определённый участок электромагнитного спектра: инфракрасный, ультрафиолетовый и обычный. Когда три сигнала были сшиты в лаборатории, они показали изображение леса, более детальное, чем когда-либо полученное со спутника.
Альда не знал, как они работают. Он не знал толком, как учёные Рижского университета их используют. Он знал только, как управлять самолётом.
Может, он и не летал трезвым, но летал хорошо.
И дёшево.
И низкий.
Он летел очень низко.
Ниже, чем разрешено правилами.
Департамент никогда не высказывал этого открыто, но чем ниже он опускался, тем больше им это нравилось.
В это утро, среди тумана, дождя и низких облаков, с мыслями о том, что Аня его достаёт, он летел низко даже по своим собственным меркам.
Верхушки деревьев были так близко, что они с силой отрывались от выхлопных газов.
Он летел так низко, что врезался в птицу. Он подумал, что это аист. Он так её и не увидел.
Удар о корпус заставил его напрячься, самолет покачнулся и рыскал вокруг своей оси, прежде чем выровняться.
Он сделал большой глоток водки и немного набрал высоту для оставшейся части забега. Когда он вернулся на базу, облака немного рассеялись.
Он приблизился с севера и приземлился на последних двухстах ярдах взлетно-посадочной полосы, как всегда самоуверенный, резко остановившись, при этом пневматические тормоза самолета громко завизжали.
Еще не вернувшись в ангар, он уже проверял сообщения на своем мобильном телефоне.
Ничего.
Он попытался позвонить Ане.
Она не ответила.
«Полегче с этим», — сказал Агранов с металлической лестницы, выходящей на ангар.
Альда его там не видела. Они могли доверять друг другу, но он бы не стал пить, если бы знал, что Агранов за ним наблюдает.
«Аня снова ночевала у матери», — сказал он.
Агранов закурил сигарету. «Она вернётся домой, когда её кошелёк опустеет».
Альда покачал головой. «Не знаю», — сказал он.
Агранов поднялся по ступенькам обратно в свой кабинет. «Ну, не пей слишком много», — бросил он через плечо. «Мне нужно, чтобы ты снова вышел».
«Ой, да ладно».
«Тебе дадут сверхурочные».
«В последний раз мне не стоило выходить. Я чуть не погиб, врезавшись в аиста или ещё во что-то».
«По-моему, ты выглядишь хорошо», — сказал Агранов.
Альда вздохнул. Он сделал ещё один глоток и посмотрел на часы. Было ещё около полудня.
У самолета был собственный топливный насос, и он вышел на улицу, чтобы взять шланг.
Затем он осмотрел фюзеляж на предмет наличия аиста. Всё выглядело нормально, и, заправившись, он поднялся по лестнице в кабинет Агранова, чтобы согреться перед возвращением.
В углу офиса стоял небольшой лиловый пропановый обогреватель, и он стоял рядом с ним.
«Кофе?» — спросил Агранов.
Альда кивнула и села. На деревянном столе лежала пачка сигарет, и Альда спросила: «Это твои?»
«Я не знаю, чьи они», — сказал Агранов.
Альда взял себе одну.
«Постарайся не выглядеть таким угрюмым», — сказал Агранов, протягивая ему кофе. «Если бы ты знал, сколько раз меня жена бросала…»
«Так ты — стандарт?» — спросила Альда.
«Я просто говорю…».
«Ваша жена развелась с вами».
Агранов вздохнул. Он закурил сигарету и сел по другую сторону обогревателя. Альда долила им обоим немного водки, и они сидели, глядя друг на друга.
«Сегодня обеда не будет?» — спросил Агранов.
«Аня готовит мне обед».
Агранов рассмеялся: «Конечно, хочет».
Альда сделал большой глоток кофе и втянул его сквозь зубы, чтобы остудить.
«Вы заправились?» — спросил Агранов.
Он кивнул. «А где этот второй заход?»
«Тебе это не понравится».
«Мне это уже не нравится».
«Груздовас мези», — сказал Агранов.
Альда вздохнула.
Агранов кивнул.
Латвия была небольшой страной, но лететь до российской границы приходилось все равно больше ста миль, прямо на границе зоны их деятельности.
Альда снова позвонила на мобильный Ане, а затем домой к ее матери.
Мать ответила.
«Это я», — сказал он.
Старушка кашлянула, прежде чем заговорить. «Я же тебе сказала, она не хочет тебя слушать».
«Ты хотя бы скажи ей...».
«Что ей сказать?»
Альда покачал головой. Бесполезно.
Он этого заслужил. Он всегда ненавидел своего отца.
Теперь он летал на той же модели самолета, с той же взлетно-посадочной полосы и трахался с теми же женщинами в тех же дешевых барах.
У него даже был общий приятель по выпивке.
«Скажи ей, я понимаю», — сказал он.
Агранов подготовил схему полета и разложил ее на столе.
«Хорошо, что я надела шерстяные носки», — сказала Альда, глядя на него.
«Ты вернешься прежде, чем оглянешься».
«Я беру это», — сказал Альда, взяв сигареты со стола и положив их в карман пальто.
Он также налил себе кружку свежего кофе. Кофе должен был остыть ещё до того, как он доберётся до самолёта, а он терпеть не мог холодный кофе, но всё равно взял его с собой.
Погода не улучшилась, но он снова поднялся в воздух и взял курс на восток. Он пролетел мимо лент внешних магистралей Риги, мимо редеющих пригородов, и всего через несколько минут оказался над девственными еловыми и сосновыми лесами, перемежаемыми болотами и озёрами.
Леса Латвии были одними из старейших в Европе, и здесь нередко можно было увидеть орлов, выдр, бобров, рысей и даже стаи диких волков.
В то время как в других странах леса продолжали сокращаться, в Латвии они росли.
И приобретает все большее экономическое значение.
Отсюда и возникает необходимость их сканирования.
Альда изменил курс на север, увидев озеро Лубанс, одно из крупнейших в стране. Вскоре он оказался над лесистыми холмами, обозначавшими границу между Латвией и огромными российскими территориями.
Это была земля, за которую велись бои, за которую проливалась кровь, которая переходила из рук в руки так много раз, что даже местные жители не могли
Больше нельзя точно сказать, на чьей они стороне. Империи возникали и исчезали, приливы и отливы сменяли друг друга. Когда Альда был ребёнком, вся страна была частью Советского Союза. Сегодня это одно из немногих мест на планете, где полноправный член НАТО непосредственно примыкает к границе Российской Федерации.
По внешнему виду не скажешь, но этот лес был одним из самых тщательно охраняемых мест на планете.
Не для науки.
Не в таких самолетах, как Ан-2.
Не такие пилоты, как Артурс Алда, работающие в Латвийском лесном департаменте.
Далеко-далеко, в Пентагоне, в московском Министерстве обороны, работали целые отряды, действующие военнослужащие, которые никогда не ступят на эту землю, не вдохнут её воздуха, не попробуют её еды, не почувствуют запаха торфяных костров, горящих в домах деревенских жителей. И эти люди знали название каждого озера, каждого холма, каждой реки, ручья, болота и дороги. Они знали каждый сантиметр местности, ширину мостов, форму церковных шпилей в каждой деревне, словно прожили там всю жизнь.