Как холодная вода в лёгких. Не облегчение. Не крещение.
Ничто не прощается.
Дознаватель стоит перед ней, глядя сверху вниз, словно судящий бог. Он не знает, где правда, а где ложь. Он не знает цены тому, что ей дано. Он знает лишь, что она может дать ещё больше — если он сможет сохранить ей жизнь.
Собаки тоже там, каждая на своём конце цепи, пропущенной через железный обруч, прикрученный к стене. Они бросаются и рычат, и если одна из них колеблется хоть на мгновение, другая бросается вперёд по цепи, так близко, что она чувствует её зловонное дыхание на своей коже.
«Ну же, госпожа Печфогель, — говорит следователь. — Давайте не будем больше тянуть».
Он знает, что это не настоящее имя, судя по наклону головы, но все остальные, которые он слышал – шёпотом или криком, предложенные в обмен или брошенные в ярости, – уже не заслуживают доверия. Ничто из того, что она ему дала, не заслуживает доверия.
Таково ее намерение.
Она знает, как работают пытки. Её научили понимать пределы человеческого тела. Пределы разума.
И она знает, что чем больше боли она претерпит, чем больше боли она заставит его причинить, тем меньше он сможет полагаться на ее слова.
Сопротивление не бесполезно.
Они оба, она и он, в ловушке жестокой, бессердечной логики. Допрашивающий должен допрашивать. Он должен подвергнуть её допросу, как говорили инквизиторы прошлого, и ни одна капля того, что она прольёт – будь то правда или ложь – не будет стоить ни гроша. Всё это будет погребено под горой дерьма.
Вот в чем суть сопротивления.
«Давайте вернемся к Ирине», — говорит он, держа в руке электрошокер для скота, словно полицейский дубинку.
«Я уже все тебе рассказал».
«Не заставляй меня снова причинять тебе боль».
Она морщится, когда он вставляет конец кочерги ей между ног.
"Хорошо?"
«Иди на хер», — рычит она. В этот момент она чувствует себя чище, чем когда-либо за последние дни. Как будто сквернословие — это своего рода правда. Единственная оставшаяся.
Он нажимает кнопку.
Электричество пронзает её, словно героин в венах наркомана. Это длится мгновение. Это длится вечность. Возможно, она обгадилась, но крови так много, что она уже не может определить, где именно.
«О боже», — говорит он, и садистская улыбка тронула уголки его губ. «Это не очень-то мило, правда?»
По обе стороны от него визжат, рычат и рычат его гончие, по-настоящему обезумевшие при виде всей этой крови и мочи.
«Ирина с самого начала увлеклась Чичиковым?» — спрашивает он сладким голосом. «Она уже работала у вас, когда они познакомились?»
«Я же тебе говорила», — выплевывает она, жадно хватая ртом воздух, — «первый раз я увидела ее после выкидыша».
«А я же говорила, это был аборт».
«Нет, это не так», — кричит она.
Она знает, что он знает, что это не был аборт. Врачи самого Чичикова это подтвердили. Они проверили Ирину на все известные науке вещества и ничего не нашли.
Но такова логика спрашивающего. Спрашивай о том, что знаешь, а не о том, чего не знаешь. Подвергай сомнению достоверность, а не наоборот.
«Ирина с самого начала была для меня ловушкой, — говорит он, тыкая ей в висок. — Ты послала её внедриться в ряды нашего лидера».
Марго качает головой. После стольких часов этой психологической игры она больше не может доверять какой-то части своего разума. Именно эта часть хочет, чтобы он увидел сейчас. Хочет проникнуть в его разум и заставить узнать правду.
«Нет», — выдыхает она.
«Когда они познакомились, она была шпионкой, — говорит он. — Она работала в Центре 16».
Она знала, как играть в эту игру».
«Она была верна себе!» — кричит Марго, и её голос становится пронзительным, когда электричество снова начинает течь. «Самой себе!»
Собаки визжат, как чертики, и ее зрение ухудшается.
Сознательно или бессознательно, она уже не знает. Но она видит это – ту первую встречу с Ириной. Бар. Стекло и зеркала. Золотые люстры, позвякивающие от свиста сушилок для рук.
В этом месте есть что-то абсурдное: тысячедолларовая икра, которая совершенно невкусная, женщины, пропитанные водкой, которые готовы пожертвовать всем, чтобы оказаться там, но больше всего на свете хотят забыть об этом на следующее утро. Это золотая клетка. Дом ужасов. Декадентский и гротескный. Роскошный и подлый.
Ослепительно и адски.
И с того момента, как Марго впервые увидела её, она поняла, что Ирина здесь не к месту. Она отличалась от всех остальных – чистая вода в дизельном двигателе. Что-то чистое там, где ему не место.
«Наполовину женщина», — сказала Ирина, передавая Марго бумажное полотенце. «Так он меня называет».
«Должно быть, он не это имел в виду», — сказала Марго, хотя в тот момент она даже не знала, о ком идет речь.
Она узнала об этом только позже. Только позже они придумали свой план.
Но в тот первый вечер, глядя друг на друга в зеркало, освежая помаду и поправляя бретельки своих блестящих платьев, они поняли друг друга. Они знали, что собираются сделать что-то важное.
Что-то, что изменило бы ситуацию. И они собирались сделать это вместе.
«Ты понимаешь, чего нам это будет стоить?» — сказала Марго при одной из их последних встреч. К тому времени Ирина уже вовсю играла роль ловушки. А Чичиков так глубоко впился в неё зубами, что умер бы от яда. «Ты знаешь, что произойдёт».
Ирина кивнула. «Это будет стоить нам жизни».
И, возможно, Марго дрогнула в тот момент. Потому что Ирина сказала: «Мне кажется, мы обе наполовину женщины».
«Да неужели?» — сказала Марго.
Ирина кивнула, и в этот момент все произошло — в тот момент, когда они прошли сквозь некое невидимое электрическое поле, сквозь какой-то портал, из которого они уже никогда не вернутся.
«Не в том смысле, в каком Чичиков это имеет в виду», — добавила Ирина. «Не в смысле моей бесплодной утробы. А в том смысле, что мы оба уже одной ногой в могиле».
И вот тогда Марго поняла, что пойдёт до конца. Тихо, осторожно, словно поджигая фитиль, она сказала: «Это того стоит, чёрт возьми».
Вернувшись в бетонную гробницу, Марго открывает глаза. Комната наклоняется. Тело её слабеет. Она задыхается, не в силах дышать, и понимает, что конец близок.
Следователь исчез из виду, но собаки все еще там.
рыча и делая выпады, их ярость росла вместе с запахом ее гибели.
И тут она понимает.
Он позади нее.
Его руки опускаются ей на голову, и она чувствует, как проволока — тонкая, холодная, крепкая — стягивает её горло. Он начинает тянуть. Сначала медленно.
Практикованый. Жестокий.
Её поле зрения сужается до крошечного отверстия. Крик зарождается в груди, но не вырывается наружу.
Она не сопротивляется.
Она не умоляет.
Потому что теперь все это не имеет значения.
Это как ничто.
Лист на ветру.
И Ирина с ней.
Они всегда были вместе. От позолоченного туалетного столика бара «Мерседес» до грубого бетонного пола этой забытой дыры – они были вместе.
Вместе. Они заключили договор. Клятву, скрепленную кровью.
И они оба его сохранили.
Этого было достаточно.
Это было все.
Они оба сохранили судьбу.
Последняя ее мысль — голос Ирины — мягкий, беспощадный.
«Мы уже одной ногой в могиле».
И вот, наконец, это следует.
• Содержание
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•
•