1
Вопрос не в том , кто , что и даже почему , хотя вскоре это станет иметь значение.
Нет. Для начала есть только один вопрос.
Как ?
Как она сюда попала?
Как это произошло?
Как же все могло так ужасно испортиться?
Неужели в постели всё это время был кто-то чужой, как сказал бы Роман? Крыса в доме? Предатель среди неё?
Или это была просто обычная, старомодная ошибка?
Она хочет, чтобы это было первое. Предательство. Коварство. Крот. Иначе правда — что русские просто взяли над ней верх — слишком болезненна, чтобы её осознавать.
Она сидит неподвижно, прямо, как фонарный столб, на стуле со стальным каркасом. Её запястья связаны за спиной, а лодыжки зафиксированы на передних ножках стула.
Её волосы растрёпаны, слипшиеся от пота и крови. Тушь растекается по щекам, словно сажа. И хотя она этого не видит, она чувствует, как кровь впитывается в ткань её пальто.
Криков она не помнит.
Она не помнит, как упала на землю.
Но она помнит только собак. Жар мышц и челюстей, тошнотворную влажность языка и слюны и, конечно же, зубы — белые, как кость, в ярком свете караульного поста.
Она не помнит боли — она уже заперта в глубине души, заперта за ментальной стеной. Но она помнит близость.
Близость животных. Злобные, но контролирующие ситуацию. Никогда не впадающие в ярость. Они могли бы разорвать ей горло, разорвать на части, как борзые на кричащего зайца. Но они этого не сделали. Они точно знали, как далеко её завести.
Охранники даже не пошевелились. Ни разу не дрогнули.
Они стояли и смотрели, словно изваяния изо льда. Как будто им показывали, на что способна собака.
Она помнит, как заставляла себя не сопротивляться. Лежать неподвижно. Притвориться мёртвой.
И теперь она не сопротивляется. В этом нет смысла.
В лучшем случае она могла бы надеяться опрокинуть стул, ударившись телом о сырой бетонный пол. Её учили не делать таких бессмысленных жестов, не растрачивать эмоции попусту, когда это не принесёт никакой пользы. Её учили не плевать в глаза врагу, который уже её побил.
Её учили, что всё не обязательно должно быть справедливым. Не обязательно справедливым.
Единственный закон, которому они должны подчиняться, — это закон логики. Они служат только тому, что произойдёт потом. Всё остальное — догма. Ересь.
Она закрывает глаза. И видит его лицо.
Роман Адлер.
Конечно, это он. Кто же ещё это мог быть?
Ей осталось жить, возможно, несколько часов. Ни семьи. Ни наследия. Она знала любовников, возможно, даже любовь, но сейчас перед ней встаёт его лицо. И её голос слышится в тишине.
«Мы не атакуем пулеметные гнезда штыками».
У него тысячи таких строк. Чистых. Циничных. Смертоносных.
Каждый из них – осколок стекла в мягкой ткани иллюзий Вашингтона. Он, возможно, последний истинный реалист. Последний человек, не поддавшийся теориям о том, что должно быть, что должно быть, а не о том, что просто есть .
«Вы знаете два самых опасных слова в английском языке?» — спросил он однажды.
Она этого не сделала.
«Это», — сказал он, подняв большой палец. «Зависит от обстоятельств», — закончил он, подняв палец.
"Это зависит?"
«Это зависит от того, — повторил он, — что является самой большой угрозой, с которой столкнулся Запад с тех пор, как триста спартанцев сдерживали объединенную мощь Персидской империи.
С тех пор, как вестготы разграбили Рим. С тех пор, как пала Троя.
Это его евангелие, высеченное в твёрдом камне его разума одним-единственным фактором: опытом.
И теперь, сидя в этой холодной бетонной гробнице на каком-то забытом краю бескрайних российских просторов, она понимает, что умрет за нее.
Она умрет за его Евангелие.
Америка, Запад, великий Pax Americana , борется за своё существование. Он борется за то, чтобы не оказаться на свалке истории. Если он потерпит неудачу, он сгорит.
И сжечь. И сжечь.
История не допускает иного исхода.
Роман как-то показал ей спутниковую трансляцию, транслировавшуюся с орбиты, и указал пальцем на Россию. На Китай. Он помахал ею над Ираном и Северной Кореей, назвав их новой осью. Растущим противовесом всему, что, как ему казалось, история знала. Всёму, что, как ему казалось, она узнала.
«Истории нет дела до добра и зла, — сказал он ей. — Ей нет дела до с трудом усвоенных уроков наших предков. Она — плуг на ноябрьском поле. А мы — мыши в норе».
Она провела с ним больше времени, чем, возможно, с любым другим живым человеком, но она не знает, насколько верит его словам.
Она родилась в другом мире. В другой Америке. Его Евангелие — не единственное, доступное ей. Есть и другие.
Она помнит старые речи.
Страх как таковой.
Дом разделен.
Утро в Америке.
Теперь они звучат как мифы – лозунги для страны, которой больше нет. Это была уверенность, в которой родился Роман, уверенность американских солдат, вернувшихся из Европы с осознанием победы над величайшим злом, которое когда-либо знал мир. Уверенность Гарри С. Трумэна, сбросившего на врага не одну, а две атомные бомбы.
Его решение поддержали восемьдесят пять процентов. Восемьдесят пять.
Она сомневается, что президент сегодня мог бы получить такую же поддержку в вопросе о том, является ли Земля круглой.
Кто сказал: « Некоторые истории правдивы, хотя на самом деле никогда не случались »?
Они могли бы также сказать: « Некоторые истории, которые действительно произошли, не имеют ничего общего с реальностью». больше не правда .
Или, ещё резче: правды нет . Прошлого нет . Ничего из того, что произошло…
случилось.
Мир, который знал Роман, исчез. Это единственное, что теперь известно наверняка.
Она начинает дрожать и рассеянно пытается подсчитать, сколько времени прошло. Это невозможно. Она была без сознания, когда её принесли. Всё, что она видит – через маленькое, высокое окно, слишком узкое, чтобы выбраться, – это то, что сейчас ночь и идёт снег.
И где-то в глубине сознания она вспоминает, что сегодня Рождество. Как удачно, думает она, что именно в этот день она умрёт.
Приближаются шаги, и она затаивает дыхание.
С грохотом захлопывается засов — звук металла о металл, как и многое в истории человечества, — и дверь со скрипом открывается, тяжело повисая на петлях.
Ледяной воздух пронзает комнату, когда входит одинокий мужчина.
Ее следователь.
Вот в чём была задержка. Они его ждали.
Где-то в глубине души она знает, что это последнее лицо, которое она увидит.
Все пути ее жизни — каждая развилка, каждая радость, каждое предательство — вели к этому.
Эта холодная, тёмная комната. Этот щетинистый мужчина в опрятной, сшитой на заказ форме.
Он старше её. Лет пятидесяти, может, шестидесяти. Он, наверное, уже был солдатом, когда она родилась.
Он не торопясь закуривает сигарету, выдыхает облачко дыма, а затем говорит по-русски: «Давайте начнем с вашего имени».
Она не отвечает.
Она уже бывала в подобных комнатах. Она знает, что грядёт. И она знает, что, несмотря на всю её стойкость, на всю её стойкость и решимость, в конце концов она сломается. Со всеми так бывает.
После того, как сигареты будут потушены о ее кожу, после того, как лезвия бритвы проникнут под ее ногти, а ее лицо превратится в мягкую кровавую кашицу, она сломается.
И давайте не забывать, что она женщина.
Пытки, которые происходят в темноте — между мужчиной и женщиной, — не описаны даже в документах ЦРУ. Не говоря уже о боли.
Не унижение. Не вонь мокрого животного. Не то, о чём не писали в отчётах. Не говорили в кондиционированных комнатах для допросов в Лэнгли.
Реальные истории, которые никогда не происходили.
Так зачем же сопротивляться?
Мы не атакуем пулеметные гнезда штыками.
Мы не плюем врагу в глаза.
За исключением тех случаев, когда мы это делаем.
Потому что она знает что-то такое, чего не знает ее следователь.
Она знает, кто её тренировал. Она знает, в кого она всё ещё верит. Она знает, кто стоит на страже, противостоя надвигающейся, расползающейся тьме.
Роман Адлер.
Призрак в машине. Тень в тёмном месте.
Полицейский.
Она медленно поднимает взгляд. Губа её разбита. Голос хриплый.
« Вот тебе плюнули в глаз».
OceanofPDF.com
2
Сорок восемь часов назад…
***
Токо Сахалинский поднял два пальца в сторону официантки и поднял свою пустую кружку. Она как раз записывала заказ за соседним столиком и коротко кивнула. Через мгновение она уже наполняла его чашку жидкой коричневой жидкостью, которую здесь принимали за кофе.
В напитке чувствовалась лёгкая горечь — как на пальцах после снятия латексной перчатки, — но Токо промолчал. Он ожидал большего от Нью-Йорка — он пробовал кофе получше на стоянках грузовиков на Колымском шоссе.
— но он не был из тех, кто жалуется.
«Всё в порядке?» — спросила официантка, дёргаясь, чтобы подойти к другим столикам. «Готовы сделать заказ?»
«Мне бы не помешало больше сливок», — сказал он на своем чопорном, неестественном английском.
«А что-нибудь поесть?»
«Я же тебе уже сказал, я кое-кого жду».
«Ладно, не надо так резко реагировать».
Он высунулся из кабинки и смотрел ей вслед. Она была немолода, наверное, его возраста, но достаточно стара, чтобы помнить советские времена, если бы родилась в России.
Под коричневой униформой она была вся из плоти и бедер, колыхающихся от напряжения — именно так, как ему нравилось.
Он отковырнул фольгированную крышечку от сливочника, высыпал четыре капли в свою чашку, добавил три кусочка сахара — вопреки предписаниям врача — и размешал горькую массу во что-то терпимое.
На улице шёл мокрый снег, словно стекловидная пелена. Он не прекращался с тех пор, как приземлился его самолёт, и движение транспорта было непростым. Он наблюдал, как городской автобус мчался слишком…
Резкий поворот, разбрызгивание снега и чуть не спровоцировавшая аварию. Раздались гудящие сигналы. Машины занесло. Водители выругались.
«Не так уж сильно отличается от Южно-Сахалинска», — подумал он. Скорее, здесь было даже хуже.
Больше машин. Больше пешеходов. Больше водителей, которым, казалось, было всё равно, кого или что они сбивают.
Он посмотрел на часы. Его контакт опаздывал.
Закусочная находилась прямо за углом от российского представительства при ООН.
— тринадцатиэтажное здание на 67-й улице, в котором также размещалась белорусская миссия и, неофициально, малоизвестная организация под намеренно расплывчатым названием « Невский постоянный подкомитет по международным связям и Протокольные дела .
Те, кто знал о его существовании, обычно называли его «Невским комитетом». Или просто «Комитетом». Хотя это был вовсе не комитет и не имел никакого отношения ни к связям, ни к протоколам, ни к каким-либо другим аспектам российской дипломатии. По сути, это было подразделение активных мероприятий СВР , занимавшееся не сбором разведывательной информации (для этого существовало множество других ведомств), а настоящей работой на земле. Грязной работой.
«Мокрое дело» , как называли это в КГБ.
Это означало слежку за лицами, представляющими интерес. Запугивание диссидентов. Давление на несотрудничающих. И, конечно же, убийства. Всё то, к чему эти ничтожества из дипломатического корпуса не решались прикасаться.
Аналогичные подразделения действовали при посольстве в Вашингтоне и консульстве в Хьюстоне. Закрытие консульств в Сан-Франциско и Сиэтле усложнило ситуацию на Западном побережье, но незначительно.
Москва всегда наслаждалась слабостью американской внутренней слежки. В штаб-квартире ГРУ – огромном бетонном сооружении, которое любовно называли « Рыбным садком» или, как его ещё называют, « Аквариумом » – цинично и безграмотно утверждали, что Америка – это страна слишком… Много Свободы . В Лесу — так называлась база СВР в Ясенево — её называли просто Зомбилэндом .
Операции, которые были бы немыслимы в Москве (или где-либо еще в условиях российского режима внутреннего наблюдения), на территории США были обычным делом.
Вот почему Комитет мог с почти смехотворной легкостью привлекать к работе таких людей, как Токо, — людей, готовых испачкать руки за разумную цену.
Все это возглавлял совершенно безвкусный СВР
Чиновник по имени Василий Морозов. Токо слышал, как его называли Морон-овым.
не раз, и работал с ним на некоторых из его предыдущих должностей
— Германия, Британия, Польша, Венгрия. Он был типичным московским подхалимом — мягкотелым, склонным к взяткам, трусливым перед начальством и настолько незаметным, что даже враги никогда о нём не вспоминали.
Вероятно, именно поэтому он и выжил так долго — будучи представителем той московской породы, которая процветала не вопреки своей посредственности, а именно благодаря ей.
Официантка вернулась, и Токо посмотрел на нее так, словно видел ее впервые в жизни.
«Готовы сделать заказ?»
«Сколько раз мне еще это повторять...»
«Послушай», — сказала она, сверкнув такой дерзостью, которую он не прочь был бы увидеть еще раз, — «сейчас самый разгар обеденного перерыва...»
«Я хорошо знаю этот час».
«Итак, если ты не собираешься есть, мне нужен стол для того, кто собирается».
«Я не могу просто сидеть и пить кофе?»
«Это не зал ожидания. Мне нужно пробежаться по отделению».
«Это просто смешно. В моей стране даже не подумали бы так обращаться с клиентом».
«В вашей стране они, вероятно, не работают за чаевые».
" Советы ?"
«Господи, скажи мне, ты знаешь, что такое чаевые?»
«О, я знаю, что такое чаевые».
«Мой счастливый день», — пробормотала она.
«Я просто в них не верю».
Она стиснула челюсти и медленно выдохнула.
Токо внимательно посмотрел на неё. Ему бы хотелось пригласить её обратно в свой отель на урок по работе с клиентами. У неё явно были какие-то проблемы, с которыми нужно было справиться.