«Ты похитил меня, псих».

«Я тебя не похищал».

«Хочешь помочь? Знаешь что? Возвращайся в Ирак. Возвращайся в Сирию.

Делай то, чему мы тебя обучили за все эти налоги. Служи своей стране, придурок.

Он посмотрел на свою тарелку, методично накладывая на нее чили, не чувствуя вкуса.

«Возвращайся», — повторила она громче. «Возвращайся и сражайся, трус».

Он отложил вилку.

«Возвращайся и умри там. Как мой отец. Как настоящий солдат».

И вот она это сделала. Он знал, что так и будет. Она схватила кружку и выплеснула кофе ему в лицо. Он мог бы её остановить, но не стал. Он был ей очень обязан.

4

Дьюивилль, штат Монтана, был городом с населением около тысячи человек. Он практически не изменился с момента своего основания шахтёрами и переселенцами в XIX веке. Приезжих можно было простить, если они думали, что это курорт, специально построенный под старый шахтёрский городок. Здесь до сих пор сохранились магазин охотничьих товаров и снаряжения для зверолова, табачная лавка и массивная деревянная статуя лесоруба перед зданием суда. Самым большим зданием города была бывшая штаб-квартира Фермерского и Торгового банка, и он был настолько прекрасным образцом западной коммерческой архитектуры, что был внесён в Национальный реестр исторических мест.

Все это было красиво, как на открытке, — место, которое люди привыкли считать такими и поныне, — расположенное в горной долине в девяти милях к югу от канадской границы.

Лэнс остановил свой грузовик возле бара под названием «Эврика» и вышел.

За ним последовала Сэм. Она пока не успела сбежать, и он воспринял это как хороший знак.

Бар был обставлен как старый салун, и, увидев Лэнса, барменша ухмыльнулась. Затем, увидев Сэма, она отвернулась.

Ночь была холодной, и в камине горел камин. Лэнс согрел у него руки, прежде чем подойти к бару. Он придвинул табурет для Сэм и сел рядом с ней.

«Снег все еще идет?» — спросил бармен.

Она была блондинкой, чуть старше двадцати, и выглядела как сестра Сэма. Она была явно слишком молода для Лэнса. В тридцать восемь лет он уже должен был перестать так заигрывать с девушками.

«Во сколько вы заканчиваете работу?» — спросил он.

Бармен посмотрел на Сэма.

«Не беспокойся о ней, — сказал Лэнс. — Она моя племянница».

Сэм закатила глаза. «Я не его племянница».

«Кто же ты тогда?» — спросил Лэнс.

«Я тебе не ничто».

«Ну, она не моя девушка», — сказал Лэнс бармену. «Не думай так».

С этим Сэм была согласна. «Он весь твой», — сказала она, подняв руки так, словно предпочла бы положить их на что угодно, только не на Лэнса.

«Ну, спасибо, ребята, правда», — сказал бармен, — «но у меня есть планы».

Лэнс покачал головой. Он был с ней раз шесть. У неё не было планов.

Если не считать пожилого парня в дальнем конце бара, который, возможно, спал, Лэнс и Сэм были единственными посетителями.

Он посмотрел на Сэм. Она не впечатлилась. Она проспала всю ночь и большую часть дня. Он предложил ей кровать, но она заняла диван.

«Снег, — сказал он, — ты знаешь, что это значит?»

«Что это значит?» — спросил Сэм.

«Горячий пунш».

Она пожала плечами.

Лэнс поднял два пальца, и бармен потянулся за «Джеймсоном».

«А как насчет Maker’s?» — спросил Лэнс.

Она взяла с полки бутылку кентуккийского бурбона и сломала сургучную печать.

«У меня был приятель в армии из Кентукки», — рассказал Лэнс.

Бармен кивнул. Она привыкла к его рассказам.

Сэм не была, но она знала, что это такое.

«Вы знаете, что в Афганистане идет снег?» — сказал он.

«Я этого не знал», — сказал бармен.

«Все думают, что там адская жара».

Она поставила напитки на барную стойку перед ними.

«Оказывается, там холодно, как у ведьмы».

Он обращался к бармену, но Сэм знала, что эта история предназначена для нее.

«Мы с приятелем были в горах, таких же высоких, как Скалистые горы. Я не скажу тебе название этого места, тебе всё равно это неинтересно».

«Конечно», — сказал бармен.

Он улыбнулся ей.

«В общем, я просто хотел сказать, что мой приятель из Кентукки, и это была такая же ночь. Мы шли по снегу и думали, что нас ждёт очень холодная ночь, и тут из его рюкзака выпала бутылка «Мейкерс». Если это не заставит вас полюбить этот напиток, то я не знаю, что может».

Сэм сделала большой глоток своего напитка, затем повернулась к Лэнсу и спросила: «Что ты делаешь?»

Лэнс пожал плечами.

«Что это должно означать?» — спросила она.

«Я не знаю, дорогая».

«Серьёзно. И что мне с этим делать?»

«Послушай», — сказал он. «Я не знаю, что тебе сказать. Я дружил с твоим отцом. Поэтому я и привёз тебя сюда».

«Ты же знаешь, что я не могу вернуться, да? Ты же знаешь, что это единственная причина, по которой я всё ещё здесь?»

Лэнс кивнул. Он знал, что она боится своего бывшего. Он бы избил её до полусмерти, если бы появился сейчас. Но старые привычки не умирают.

«Здесь не так уж и плохо, правда?»

«Не знаю, Лэнс», — сказала она, указывая на пустой бар. «Чёрт возьми, Монтана. Расскажи мне сам».

Лэнс допил свой напиток и заказал два пива.

«Здесь не так уж и плохо», — повторил он, обращаясь скорее к себе, чем к окружающим.

Сэм прикусила губу. «Ты что, с ума сошёл?» — сказала она.

«Ты один из тех парней, которые возвращаются домой совершенно чокнутыми. Слишком много гранат разорвалось рядом с твоей головой».

«Может быть», сказал он.

«Серьёзно. А ты как думала? Что я вернусь к тебе домой и просто обоснуюсь? Стану твоей дочерью?»

«Нет», сказал он.

«И что потом, Лэнс? Ради бога, о чём ты думал?»

Он отпил пива. «Почему бы нам просто не подождать и не посмотреть?» — сказал он.

Сэм вздохнул, но он видел, что она уже не так сердита, как прежде.

«Останьтесь на несколько дней, — сказал он. — Посмотрите, как вам понравится. Вам же некуда возвращаться».

«Спасибо вам», — сказала она.

Лэнс поднял бутылку. «Спасибо мне», — сказал он.

Она покачала головой, но чокнулась с его бутылкой.

В бар зашли двое молодых парней, и как нельзя кстати. Они пришлись ей по вкусу. Лэнс заметил, как она на них посмотрела.

Он задавался вопросом, получится ли все в конце концов.

Бармен подошел к парням, они сидели за столиком возле огня, и Лэнс сказал: «Ты же знаешь, что я прикончил эту девчонку?»

Сэм бросил на него уничтожающий взгляд. «Не вызывай у меня рвоту».

5

У Татьяны Александровой не было сердца убийцы.

Но она убила.

У нее не было сердца предателя.

Но она сделала все, что было нужно.

У нее не было сердца фанатика.

Но она работала в Главном управлении ЦРУ, которое до сих пор называется по-советски — ГРУ. Эта организация требовала слепой веры не меньше, чем любая религия.

Она дала клятву «Величию Родины».

У нее были причины ненавидеть Родину, но она была слишком прагматична, чтобы делать это.

Ненависть была роскошью. Как и любовь.

Если Татьяна во что-то и верила, так это в аскетизм. В аскетизм чувств.

Строгость надежды. Строгость отчаяния.

Это был единственный способ выжить в мире, где убивали так часто и так жестоко.

Она выросла в постсоветскую эпоху, но во многих отношениях была лучше приспособлена к тому миру, который существовал раньше. Она понимала те времена. Она чувствовала себя связанной с ними и с людьми, которые тогда жили.

Люди, выросшие при коммунизме, понимали вещи по-другому.

Они сделали то, что нужно было сделать.

Не потому, что эти вещи были необходимы сами по себе, а потому, что если бы они не были сделаны, последовало бы наказание.

Они верили только в то, что могли видеть.

Сталь, уголь, зерно, железнодорожные линии, ядерные реакторы, ракеты.

На это они могли рассчитывать. На это были холодные вещи. Они ничего не давали. Они отнимали больше жизней, чем давали.

Но они были реальны, и только безумец или лжец мог бы их отрицать.

Она верила в подводную лодку класса «Акула», на которой погиб ее отец, задохнувшийся из-за утечки фреона, в результате которой из его камеры ушел кислород.

В то время Татьяна находилась в утробе матери.

Она верила в Санкт-Петербургскую больницу № 40, которая отказалась принять её мать из-за отсутствия необходимых документов. Это была одна из крупнейших и самых известных больниц в мире. Там лечили солдат во время Гражданской войны в России. Во время Второй мировой войны она была разрушена немцами, а затем восстановлена, став больше и лучше. Говорили, что к моменту её распада здесь прошли лечение четверть миллиона советских граждан.

Мать Татьяны среди них не была. Чиновник отказался её принять. Через месяц она умерла от туберкулёза в их двухкомнатной квартире.

Тогда Татьяна этого не знала, ей было всего четыре года, но позже она узнала, что туберкулез унес жизни каждого седьмого человека, когда-либо жившего на свете.

Так продолжалось до тех пор, пока не было найдено лекарство.

В 1943 году стрептомицин был открыт врачами в США, и к 1950-м годам он уже использовался для лечения туберкулёза по всему миру. ООН включила его в список основных лекарственных средств, к которым должен иметь доступ каждый человек на планете.

Оптовая стоимость лечения стрептомицином составила тридцать восемь центов.

Вот во что верила Татьяна. В дозу стрептомицина за тридцать восемь центов. Она вспоминала об этом каждый раз, когда кассир давал ей несколько монет.

Она верила в холодность мира. В его суровость. Шесть дней она была заперта в двухкомнатной квартире с покойной матерью, держа её за руку, разговаривая с ней, рассказывая ей сказки на ночь, открывая и закрывая её глаза каждое утро и каждый вечер, и это заставило её поверить в то, что другие люди боялись принять. Что жизнь так же суровы, как природа, а человек — самое жестокое животное на свете.

Уинстон Черчилль однажды назвал своего соперника овцой в овечьей шкуре.

Татьяна прекрасно знала, что слишком многие из них на самом деле волки.

Она не была предательницей, она была реалисткой.

Она работала на ГРУ не потому, что верила в него, не потому, что верила в догмы, не потому, что верила в философию, не потому, что была политикой. Как и её мать и бабушка до неё, она была прежде всего прагматиком. У неё не было другого выбора.

И, несмотря на всю помпезность и церемонность, клятвы, эмблемы и девизы, именно это нравилось её начальству. Они считали, что это делает её предсказуемой и послушной.

Когда ее машина подъехала к воротам, над ней величественно возвышались восемь бетонных этажей Института патогенов вечной мерзлоты.

Институт был создан правительством после того, как размораживание скотомогильников в Якутске привело к резкому росту смертности от сибирской язвы, не наблюдавшемуся столетиями. Традиционно сибиряки не сжигали туши разделанных животных. Дрова были слишком ценны. Вместо этого их закапывали в вечную мерзлоту, что до недавнего времени служило эффективным способом утилизации.

Теперь, когда земля оттаивала, споры, которые были заморожены на протяжении столетий, возвращались к жизни.

Сибирская язва всегда была настоящим бедствием в этом регионе. Её называли сибирской язвой или сибирской чумой. Она вызывала болезненные чёрные язвы на коже, лихорадку, рвоту, кровавый понос и, в конечном итоге, смерть.

В советское время он пользовался особой популярностью у учёных, разрабатывающих биологическое оружие.

Они экспериментировали с ним, адаптировали его, разрабатывали новые штаммы. Один грамм высушенной, распылённой сибирской язвы содержал триллион спор. Не было предела тому опустошению, которое она могла причинить.

Работая над сибирской язвой, учёные преследовали две цели: повысить вирулентность и устойчивость к антибиотикам. Ряд договоров о биологическом оружии, а также утечка этого самого соединения в 1979 году, препятствовали их работе.

Но работа продолжалась.

Даже после распада Советского Союза это продолжалось.

Вплоть до наших дней.

Теперь они обнаружили, что древние штаммы, происходящие из вечной мерзлоты, были более смертоносными, чем все, что когда-либо могли придумать лаборатории.

Вспышка на Ямале двумя годами ранее оказалась совершенно неизлечимой. Смертность стопроцентная.

Погибла вся деревня: мужчина, женщина, ребенок, собака, кошка, крыса и сельскохозяйственные животные.

И Кремль это заметил.

Они называли это подарком Родины.

Татьяна приехала туда, чтобы встретиться с руководителем института, ведущим исследователем в области палеопатогенов. Её звали Софья Ивановна, и она произвела фурор, написав статью о солдатах Гражданской войны, которые обнаружили в тундре следы оспы и испанки на одежде. В своей лаборатории она успешно реанимировала возбудителей, случайно убив лаборанта в единственном известном случае оспы в России с момента её ликвидации.

Считая, что её работа — лечить болезни, София попыталась опубликовать свои открытия, но ГРУ заблокировало её статью, изъяло её данные и сделало ей предложение, от которого она не смогла отказаться. Либо возглавить их новую лабораторию, либо она и её команда будут спать под одеялами, пропитанными оспой.

«То же самое, что американцы сделали с индейцами», — говорили генералы.

Теперь она работала над созданием оружия из тысячелетних штаммов болезней, против которых мир был бы так же бессилен, как и любое племя шауни.

Татьяна прошла сложную процедуру проверки безопасности в здании и ждала Софию в небольшом вестибюле, который напомнил ей кабинет ее стоматолога.

Когда врач вышел, Татьяна была поражена тем, насколько сильно она похудела. Фотографии, которые она видела, были полугодичной давности. Эта женщина была лишь тенью себя прежней.

— Агент Александрова, — сказала София.

«Пожалуйста, зовите меня Татьяной».

"Очень хорошо."