На душу населения приходилось менее восьми тысяч долларов, бюджет Игоря на одну вдову составлял три миллиона. Дополнительно были предусмотрены статьи расходов на конкретные операции.

Татьяна путешествовала с кредитными картами ГРУ и могла покупать всё, что хотела. Пока она возвращалась домой после заданий, вода из крана текла. И пока всё, что она покупала, было оплачено American Express и не выглядело так, будто это пригодится человеку, планирующему жизнь за пределами России, никто не задавал никаких вопросов.

Это означало отсутствие недвижимости, ценных бумаг, передаваемых активов и сбережений.

Просто роскошь. Вещи, бесполезные для перебежчика.

Её это вполне устраивало. Ей разрешили ходить по магазинам, и она ходила.

Если бы она этого не сделала, это было бы подозрительно.

К тому же одни только бутики в вестибюле отеля затмили бы весь фешенебельный район Москвы.

Она добралась до отеля и зарегистрировалась под тем же именем, что и в паспорте, по которому она въехала в страну.

Вдовы обычно путешествовали под одним из двух прикрытий-ловушек.

Либо это была молодая, недовольная жизнью, трофейная жена какого-нибудь богатого олигарха, либо нищая переводчица, вкалывающая на низкооплачиваемой государственной должности в ближайшем российском посольстве. В любом случае, они отчаянно нуждались в спасителе, иностранце, который унес бы их от серой действительности в гламур и блеск Запада.

То, что это вообще работало, было для Татьяны доказательством того, как на самом деле устроен мир. Джеймс Браун всё это время был прав. Это был мир мужчин. И Татьяна усвоила, что мужчинами движет одно. Не похоть, не жадность и даже не жажда власти.

Сила, которая действительно вращала мир, – это хрупкая, нежная и слишком легкоранимая снежинка – мужское эго. Именно оно заставляло народы воевать, солдат – на поле боя и мужчин – в женскую постель.

Оба варианта прикрытия сработали, но высшее руководство предпочло вариант с бесплатным переводчиком. Он был дешевле, но и эффективнее.

Оказалось, что влиятельных мужчин гораздо сильнее возбуждает женщина, которая разорилась, чем та, у которой уже есть все, что она хочет.

Вариант «трофейной жены» использовался для операций, где доступ к цели требовал наличия богатства или статуса, чтобы быть правдоподобным.

Как и все государственные учреждения, ГРУ было бюрократией.

И, как и вся российская бюрократия, она имела колоссальные масштабы.

Он был громоздким, как танк Т-34. Он не отличался ни манёвренностью, ни реакцией, ни изобретательностью.

В университете Татьяна слышала споры о том, на кого больше похожи Толстой, Сталин и Россия – на ёжика или лису. Лиса знала многое. Ёж знал только одно, но знал хорошо.

Татьяна задала тот же вопрос спецслужбам.

ЦРУ было лисой. МИ5 была лисой.

ГРУ было ежом, и независимо от того, насколько изощренными становились его противники, независимо от того, насколько большим технологическим разрывом они обладали, они никогда не смогли бы отрицать простой факт, который русские усвоили давным-давно.

Что по своей сути жители Запада не были готовы к войне.

Они никогда не смогли бы стать настоящими воинами, потому что в глубине души они все еще цеплялись за обещание мира.

Они жили так, словно эти барбекю на День памяти, эти индейки на День благодарения, эти рождественские подарки под ёлкой что-то значили. Как будто они были реальны и будут существовать вечно. Как будто все эти причудливые, привычные удобства каким-то образом защищали их от реальности мира.

Они были рабами своих заблуждений, как и любой советский аппаратчик.

Когда они рассказывали своим детям о Санта-Клаусе, те верили в то, что они рассказывали.

Они потакали своей слабости. Они наслаждались ею.

Они наслаждались своей жизнью и хотели ее сохранить.

И это заставило ГРУ сосредоточиться на борьбе с компроматом.

Потому что мужчины, правившие Западом, спали с закрытыми глазами. Они спали как младенцы. Они потеряли бдительность. Они больше боялись ссоры с жёнами, чем ужасов, которые могли принести враги к их порогу.

Отсюда и списки иностранцев, заслуживающих внимания, насчитывающие тысячи имен.

Россия знала, что не сможет победить в небе, не сможет победить в океанах, не сможет победить в космосе, поэтому она победила в спальне, в туалете, в борделе.

Россия знала, что какой бы передовой ни стала ее армия, фотография генерала, по уши влюблённого в русскую шлюху, остановит его так же, как сибирская зима остановила Наполеона, вермахт и всех остальных, кто когда-либо думал, что сможет вступить в нее и победить.

24

Игорь Аралов стоял у окна своего кабинета, выпуская сигарный дым в стекло. За окном строили новый торговый центр, и рабочие сновали по стройке, словно муравьи.

Оттуда, где он стоял, были видны недавно построенные офисы KPMG, Ernst & Young и Norton Rose. Им было мало того, что они выиграли войну.

Теперь они пришли, чтобы воздвигнуть памятники на пепле побежденных.

Даже немецкие фирмы возводили ослепительные новые башни, сверкающие здания, превосходящие всё, что когда-либо видела Москва. AEG, IG Farben, ThyssenKrupp — те самые компании, благодаря которым вермахт оказался в пределах видимости Кремля. Гитлер не смог выбить дверь силой, поэтому Дума сделала это за него.

А теперь появились слухи о стоэтажном отеле, носящем имя американского президента.

В течение года исчезнет последняя часть аэродрома, включая взлетно-посадочную полосу.

Само ГРУ переместилось в современное здание, которое будет пользоваться общими услугами со штаб-квартирой французской оборонной компании.

Он сомневался, что через пятьдесят лет эта страна вообще будет существовать. По крайней мере, та, которую он защищал всю свою жизнь.

В прошлой жизни он был снайпером, и его винтовка Драгунова СВД всё ещё лежала в чехле под столом. На его счету было тридцать два подтверждённых убийства из неё.

Он подумал о том, чтобы вытащить его из кейса и прикончить нескольких строителей, увеличив тем самым свой счёт. Они разрушали страну так же уверенно, как это делал любой иностранный солдат.

Стук в дверь отвлек его от этих мыслей.

«Я сказал, что не хочу, чтобы меня беспокоили», — раздраженно сказал он своему секретарю.

«Это Тимохин», — сказала она.

Игорь обернулся. Он посмотрел на неё секунду. Её лицо ничего не выражало. Очки, родинка на щеке, тонкие губы. Она была непроницаема для его подозрений, как камень.

Она не находила радости в своей жизни и не допускала ее и в его.

И они приписали ее к нему на постоянной основе.

Он никогда ей не доверял. Она была слишком умной. Слишком тихой. И она притворялась, что испытывает оргазм, когда они спали вместе. Никто не делает этого без умысла.

«Игорь», — резко сказала она.

«Введите его», — сказал Игорь. «Введите его. Мы не должны заставлять ждать такого важного гостя».

Её губы изогнулись. Она что-то знала.

Она ушла, и через мгновение в дверях появилась темная фигура.

«Господин директор», — сказал Игорь, оббегая стол.

Тимохин всегда был больше похож на медведя, чем на человека. Он не ходил, а тяжело ступал. Войдя в комнату, он слегка пригнулся.

Игорь отодвинул ему стул.

«Я постою», — сказал Тимохин.

«Тогда выпьем? Или сигару?»

«Это займет всего минуту».

«Конечно», — сказал Игорь, отступая.

Тимохин оглядел маленькое царство Игоря, словно помещик, спустившийся в трущобы. Место это было ему противно, негигиенично, кишело болезнями. Он ступал так, словно ковёр мог испачкать его ботинки.

«Вижу, вам все-таки удалось увидеть взлетно-посадочную полосу».

Игорь кивнул. Он не знал, садиться ему или стоять. Он отодвинул стул, но встал за ним.

«Вам здесь комфортно», — сказал Тимохин.

Его голос напоминал гортанное ворчание. Игорь предположил, что голосовые связки слишком большие.

Кабинет Тимохина находился на самом верхнем этаже, на возвышенности, среди спецназовцев и подхалимов. Игорь надеялся когда-нибудь присоединиться к ним, как только докажет всем, что продал душу.

Но до того дня Тимохин был для него опасностью, скорпионом в колыбели, хорьком в клетке.

Тимохин замер, прищурив глаза.

Игорь переступил с ноги на ногу. В детстве он держал ящериц в качестве домашних животных. Тимохин смотрел на него сейчас точь-в-точь как василиски смотрели на мышей во время кормления.

Никто не разговаривал, но Игорь слышал тяжелое и прерывистое дыхание Тимохина.

«Перейду к делу», — сказал Тимохин.

«Пожалуйста, сделайте это».

«Это касается вашего оперативника в Нью-Йорке».

«Нью-Йорк?» — спросил Игорь, как будто никогда не слышал об этом месте.

«Татьяна Александрова», — сказал Тимохин.

Игорь стиснул челюсти.

Тимохин продолжил: «Боюсь, её имя уже упоминалось».

Игорь почувствовал, как колотится его сердце. Десятилетия практики научили его держать руку твёрдой. В такие моменты нельзя было ничего показывать, ничего не выдавать.

«Не понимаю, почему Татьяна Александрова должна кого-то беспокоить», — сказал он как можно ровнее.

Тимохин улыбнулся. «О, так и есть, Игорь. Так и есть. За ней наблюдают с самого высокого уровня».

И снова этот взгляд. Ящерица оценивает добычу.

Мыши не могли дать отпор. Они могли лишь замереть под взглядом хищника. На земле не было такого ужаса. Когда ящерицы были маленькими, он кормил их мышатами, такими крошечными, такими беспомощными, что даже не успели оброснуть шерстью. Их глаза были закрыты. Они не понимали, что с ними происходит. Это его утомляло. Но когда ящерицы подросли, а мыши стали достаточно большими, чтобы понимать, что происходит, всё стало интереснее.

Игорь подумал об этом, подумал о том, что это будет означать для Татьяны, мышки, его мышки, и почувствовал непреодолимое желание броситься на Тимохина. Он представил, как бросается через стол, вытянув вперед руки, скрюченные, готовый вцепиться в толстую шею Тимохина и дергать её туда-сюда, пока она не сломается.

«Похоже, тебе пора присесть, мой друг», — сказал Тимохин.

Игорь покачал головой. «Мы не друзья, Фёдор».

«Пойдем, Игорь».

«Что вас интересует в Татьяне? Операция в Нью-Йорке — мелочь по любым меркам».

«Если это так незначительно, вы не будете возражать против моего вторжения».

«Я против любых вторжений», — сказал Игорь.

«Игорь», — сказал Тимохин, внимательно наблюдая за ним. «Если бы я не знал его лучше, я бы сказал, что у тебя к ней есть чувства».

Игорь глубоко вздохнул. «Даже ты знаешь, что это не так».

«Неужели?» — тихо, словно успокаивая ребёнка, сказал Тимохин. «Неужели?»

«Что это, Тимохин?»

«Отцы любят своих дочерей, не так ли, Игорь?»

«Лучше начинай говорить осмысленно, иначе я вызову охрану».

«Они любят всех своих дочерей, но особое место в их сердце отведено самой распутной из дочерей».

Игорь почувствовал, как его кровь закипела.

«Мне будет жаль, если мне придется перерезать горло этой шлюхе, прежде чем я смогу попробовать ее другую щель», — сказал Тимохин.

У Игоря в голове всё помутилось. Стул перед ним был из массива дуба, резной десятки лет назад. Он поднял его и швырнул через стол.

Тимохин не дрогнул. Он поднял руку, всего одну, и поймал её на лету.

«Игорь, Игорь, Игорь», — сказал он, с наигранной осторожностью опуская стул на землю. «Кажется, я задел больное место».

«Иди на хер, Тимохин».

«Я понятия не имел, что она так дорога тебе».

«Я думаю, тебе лучше уйти», — процедил Игорь сквозь зубы.

Тимохин поднял руки. «Ладно. Я уйду. Я пойду другим путём.

Помни, я пришёл к тебе первым, Игорь. Я пришёл сказать, что твоя любимая шлюшка тебя предала. А ты меня прогнал.

Он повернулся к двери. Игорь представил себе, как выхватывает пистолет и стреляет человеку в спину. Он представил, как тот спотыкается. Человека его размеров хватит и одной пули, чтобы свалить. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Игорь нажимает на курок второй раз. И третий. И четвёртый. И пятый. Он не остановится, пока пистолет не щёлкнет.

Татьяна его предала? Как это возможно?

«Федор, подожди», — сказал он.

Тимохин улыбнулся. Он повернулся и снова посмотрел на Игоря своим зловещим, змеиным взглядом.

«Татьяна никогда бы меня не предала», — сказал он.

«Если вы действительно в это верите, то нам не о чем говорить»,

сказал Тимохин.

Игорь едва мог смотреть на этого человека. Он был так доволен собой. Так доволен. Так самодовольен.

«Почему», — сказал Игорь, — «каждый раз, когда ты смотришь на меня, я чувствую себя Грегором Замзой?»

Тимохин улыбнулся. «Кто такой Грегор Замза?» — спросил он.

25

София смотрела вниз, когда вертолёт снижался. Вся больница была оцеплена. Солдаты были повсюду: на крышах окружающих зданий, в машинах на улицах, даже в других вертолётах в небе над ними.

«Это добром не кончится», — сказал пилот по радиосвязи.

София кивнула. Что, чёрт возьми, творят эти генералы?

Они отрезали больницу, как будто там начался зомби-апокалипсис.

Она всем на плацдарме сказала одно и то же. Вспышка — не вирус. Она не будет распространяться. Заражение не представляет угрозы.

Единственной, кто ее выслушал, была женщина по имени Татьяна, но она исчезла после их встречи, оставив ее одну, чтобы объяснить ситуацию военным тупицам, которые были у власти.

Единственное, о чём они беспокоились, — это о том, чтобы закрыть больницу и оставить всех заражённых внутри. Как будто они услышали слово «сибирская язва», и их разум опустел. Они могли думать только о своей работе.

В городе уже случались вспышки заболевания, и это стоило многим офицерам должностей. Если высшее командование и умело что-то защищать, так это свою собственную шкуру.

Вертолет приземлился на вертолетной площадке на крыше, и София выпрыгнула из машины.