1
Валентина Брик смотрела на здание с другой стороны улицы. Луна была почти полной, и её дыхание клубилось в призрачном голубом свете, словно призрак. Её удивил холод – она ожидала, что в Праге будет теплее, чем в Санкт-Петербурге, – и она топала ногами, чтобы они не закоченели. Она стояла, прислонившись к дверному проёму, курила сигарету и, докурив, швырнула её, описав высокую дугу, в мощёную улицу.
Она знала, что квартира пуста. Свет был выключен, не было никаких признаков движения, а квартиросъемщица, младший аналитик ЦРУ в соседнем американском посольстве, всё ещё сидела за своим рабочим столом.
Валентина полезла в карман и почувствовала холодную сталь бесшумного пистолета ПСС. Она ненавидела эту штучку, разработанную в советские времена специально для убийств. Она была бесшумной – это она могла бы с уверенностью сказать – благодаря специально разработанному патрону СП-4. Дульце патрона закрывалось при выстреле, предотвращая выход дыма, взрыва и звука из ствола. Но на этом преимущества заканчивались, и оружие так и не получило широкого распространения, даже в ГРУ, для которого оно и разрабатывалось. Это определённо не было любимым оружием Татьяны. Во-первых, его эффективная дальность стрельбы составляла максимум пятьдесят футов, а при начальной скорости пули всего шестьсот футов в секунду он всегда подвергался серьёзному риску быть обстрелянным. Магазин вмещал шесть патронов специального назначения, и когда дела шли плохо, как это неизменно случалось, шанс найти ещё патроны калибра 7,62×41 мм в полевых условиях равнялся нулю.
По её мнению, ружьё было игрушкой, диковинкой. Тот факт, что оно было изготовлено в Туле, на заводе, известном прежде всего тем, что был открыт самим царём Петром I в 1712 году, говорил сам за себя. Это была диковинка, скорее подходящая для экспозиции в Государственном музее оружия, чем для реального применения.
Производство пистолета началось в 1979 году, а спустя несколько лет он стал доступен сотрудникам ГРУ и некоторым подразделениям спецназа. Некоторое время он был стандартным оружием для убийц, но затем из-за череды жалоб он перешёл в статус «спецзаказа». Чтобы получить его, Валентине пришлось заполнить трёхстраничный бланк заявки, получить одобрение у своего начальника в Москве, а затем отправить его в распечатанном виде в администрацию завода в Туле. В итоге ей пришлось дважды лично ходить на почту, и, как она и опасалась, пистолет пришёл всего с четырьмя магазинами для СП-4.
Ей пришлось преодолеть немало трудностей ради каких-то двадцати четырех слабых пуль, особенно учитывая, что у нее обычно был доступ к одному из самых грозных арсеналов оружия на планете — арсеналу убийц Главного директората в Москве.
Само собой, она не по своей воле прыгнула через эти барьеры. Приказ на убийство она получила из кабинета директора Осипа Шипенко, и он, в своей безграничной мудрости, прямо распорядился использовать для этого одно из двух конкретных орудий — либо бесшумный пистолет ПСС, либо ещё менее практичный и малоизвестный нож разведчика НРС-2. Валентина, прочитав это, невольно задумалась. НРС-2 был ещё одним детищем Тульского конструкторского бюро вооружений и был принят на вооружение в 1986 году, снова для убийц. Оружие представляло собой гибрид пистолета и ножа — своего рода пистолет, одновременно являвшийся тактическим ножом с выдвижным клинком длиной 15 см. В рукояти ножа был встроен ударно-спусковой механизм, стрелявший одними лишь выстрелами, теми же невероятными патронами СП-4, что и ПСС. Когда он появился на рынке, он оказался ещё менее популярен, чем ПСС, и был выпущен крайне ограниченным тиражом. Валентина заказала свой экземпляр прямо в оружейной палате Кремля, и он прибыл в посольство в Праге в запечатанной дипломатической почте всего накануне.
Помимо ножа, в сумке находилась записка, написанная от руки Шипенко, в которой говорилось, что независимо от того, было ли это необходимо или нет, она должна была позаботиться о том, чтобы на месте убийства была оставлена хотя бы одна пуля СП-4, которую следователи могли бы позже обнаружить.
Это было странно.
Обычно она сознательно старалась не думать о своей работе.
После тридцати убийств это был единственный способ сохранить рассудок, но время от времени какая-нибудь мелкая деталь задания застревала в её голове. Она ненавидела, когда это случалось. Она теряла из-за этого сон. Страдала концентрация внимания.
Она лежала без сна по ночам, зацикливаясь на какой-то случайной, несущественной детали, например, на том, как завязаны шнурки у объекта преследования.
Она знала, что это из-за напряжения на работе, симптома душевных страданий, вызванных регулярными убийствами, и подозревала, что это в конечном итоге приведёт её в психушку. И ситуация ухудшалась, до такой степени, что она подумывала рассказать об этом своему куратору. Наверняка они могли бы дать ей какую-нибудь таблетку. Но, с другой стороны, ГРУ не славилось своей проницательностью в кадровой политике.
практики, особенно когда речь идет о психическом здоровье его сотрудников.
Традиционное средство, водка до беспамятства, было, пожалуй, более разумным вариантом. Она, безусловно, склонялась к нему, хотя начинала беспокоиться, что если она в ближайшее время не предпримет что-то более разумное, голоса в голове её поглотят.
Она закурила ещё одну сигарету. Её самой первой работой, первым убийством, первым вкусом крови, до того, как она перешла в заграничные миссии и стала одной из самых грозных убийц в Москве, был политический диссидент, живущий в отдалённом сибирском регионе недалеко от Томска. Мужчина был членом православной церкви, которая сопротивлялась советским попыткам ассимиляции – так называемым старообрядцем . Валентину это не волновало. Она наблюдала, как он занимается своими делами – молится, покупает хлеб, разгребает снег, – а затем выполняет приказ, купаясь в реке Кеть. Река, естественно, была холодной, но добрые русские любят холод. Валентина верила в это. Она гордилась своей способностью выдерживать холод. ГРУ относилось к этому серьёзно. Они проверяли это на прочность. Поэтому она с лёгким восхищением наблюдала, как этот старообрядец плавал в почти ледяной воде один, если не считать своей собаки, и выстрелила в неё только тогда, когда он закончил. Две пули. Одна в мужчину, одна в собаку.
Только после этого, когда она подошла к телу поближе, чтобы проверить свою работу, в её сознании запечатлелся образ. Этот образ преследовал её и по сей день, образ, который можно было прогнать только глотком водки, прежде чем она засыпала на ночь. Подойдя поближе к телу, она заметила, что у мужчины, старовера, было всего по три пальца на каждой ноге. Никаких шрамов. Никаких отметин. Он не потерял конечности в результате несчастного случая. Его ноги всегда были такими. Три…
Пальцы на ногах у него были шире обычного и занимали всю ширину ступни. «Как свиное копыто», – подумала она. Она всё ещё мечтала об этом. Что бы она ни принимала и сколько бы ни пила, образ этих изуродованных ступней всплывал на поверхность её сознания и не отпускал.
И это только один из них.
В другой раз, вскоре после этого, ей приказали убить британского дипломата в Европейской комиссии в Брюсселе. Выполнив задание, она заметила, что под безупречно сшитым костюмом с Сэвил-Роу на жертве был самый изысканный комплект женского нижнего белья, который она когда-либо видела: корсет, подвязки и чёрные кружевные чулки до бёдер.
Валентина не думала, что это ее особенно шокирует...
то, что люди делали в уединении своих спален, ее мало интересовало.
— но по какой-то причине эта мысль застряла у неё в голове. Вернувшись в Санкт-Петербург, она с одержимостью просматривала секс-объявления во всех журналах, пока не нашла мужчину, который согласился воплотить этот фетиш.
Она встретилась с ним, влиятельным бизнесменом в дорогих костюмах и с такими же каштановыми волосами, как у её объекта в Брюсселе, и рассказала ему, чего хочет. После этого они регулярно встречались в убогом отеле на Тверском, где разыгрывали в её голове сценарий. Мужчина был одет в нижнее белье, максимально похожее на то, что она видела в Брюсселе, и играл роль покорной женщины, а Валентина – роль мужчины.
Она не получала от этого никакого удовольствия. Она находила это нелепым, даже отвратительным – эта непристойная резиновая игрушка, пристегнутая к её талии, словно гульфик, и этот жалкий мужчина, который чуть не пускал слюни в ожидании своей дозы. Это было отвратительно…
Это было недостойно. Если бы кто-то узнал, она, возможно, убила бы его, чтобы сохранить тайну. Но она ничего не могла с этим поделать. Как жертва насилия, она чувствовала потребность проигрывать этот сценарий снова и снова, словно ища способ решить то, что, как она уже понимала, было неразрешимым.
Затягиваясь сигаретой, она уже чувствовала щемящее предчувствие, что это будет одно из тех дел, которые оставляют след. Указание Шипенко использовать патроны СП-4 было ниточкой. Ниточкой, которую она позже будет маниакально дергать, но, возможно, никогда не докопается до сути.
Она знала, что вполне возможно, что за этим не было никакой причины, что это была всего лишь прихоть больного человека, привыкшего играть со своими жертвами. Но она также понимала, как это…
Может быть, это нечто большее. План. Намерение. Если Шипенко пытался, например, передать сообщение американцам, то использование СП-4
Боеприпасы, безусловно, были одним из способов. Это была идеальная визитная карточка, к которой не имел доступа никто, кроме ГРУ, и которую американцы наверняка обнаружат при вскрытии.
Но если это было сообщение, что в нём говорилось? И зачем он его отправлял? Один ответ просто вёл к другому вопросу. Если только Шипенко не решил посвятить её в свои мысли, шансы на что были ничтожно малы, она просто никогда не узнает. Разве что сама жертва знала.
Валентина потушила сигарету и перешла улицу. Из дома выходил мужчина в шляпе. Она успела захлопнуть дверь, проскользнула внутрь и поспешила на второй этаж.
Объектом исследования была Иветт Бантинг, и она не вписывалась в рамки. Ей было двадцать семь лет, она не была замужем, не имела связей в Вашингтоне и, за исключением четырёх весенних каникул на одном и том же курорте в Канкуне за четыре года учёбы в Университете штата Огайо, до отъезда на эту должность полгода назад ни разу не покидала континентальную часть Соединённых Штатов.
Открывая замок квартиры, Валентина размышляла, чем могла Иветт привлечь к себе такое внимание. Главное управление не заботилось о мелочах. Оно не лезло в мелочи. Оно было львом. Оно двигалось только тогда, когда хотело двигаться – только тогда, когда была причина. Если Валентина здесь, значит, что-то было поставлено на карту.
Иветт Бантинг едва успела выпуститься из академии. Она была в самом начале своей карьеры. Валентина наблюдала за ней несколько дней и не видела ничего, что указывало бы на то, что она была чем-то большим, чем просто рядовой новичок ЦРУ. Она была девушкой из мужского мира, низкооплачиваемой, перегруженной работой, сосредоточенной на том, чтобы доказать свою состоятельность начальству, играть по правилам, добиваться успеха, продвигаться по карьерной лестнице. У неё не было ни парня, ни заслуживающей упоминания социальной жизни, ни домашних животных, ни вредных привычек. Её единственным занятием, помимо работы, была, похоже, четырёхмильная пробежка каждое утро. Валентина прошла по маршруту к замку, вдоль Королевского сада, Королевского сада, и обратно, мимо музея Франца Кафки.
Она подумывала нанести удар по маршруту, в возможных местах недостатка не было, но решение в пользу квартиры решило проклятое ПСС. На открытой местности оно бесполезно. Слишком мала дальность стрельбы.
Квартира в Малой Стране была более безопасным вариантом. Она не принадлежала посольству, охрана была обычной, и, похоже, Иветт не принимала никаких особых мер предосторожности для обеспечения своей безопасности. Она вела себя так, будто не ожидала нападения, и, насколько Валентина понимала, у неё не было особых оснований для опасений.
Квартира находилась в уютном районе, популярном среди экспатов. Узкие мощёные улочки, потрясающая средневековая архитектура и множество модных баров и ресторанов. Впрочем, Иветт это, впрочем, не особо замечала.
Судя по тому, что видела Валентина, она каждое утро появлялась в офисе до семи и оставалась там до тех пор, пока остальные сотрудники консульства уже не уходили на вечерний приём. Каждый вечер по пути от посольства к своей квартире она проходила мимо десятков баров, кафе и ночных клубов, но ни разу даже не взглянула на них.
Если у неё и было что-то важное, помимо работы, Валентина не видела никаких следов. Это её не удивило. Не вызвало подозрений. Не вызвало никаких подозрений. Валентина была близка к такому образу мыслей. Составляя предоперационный отчёт, она словно описывала свою собственную жизнь. У неё тоже никого не было.
— не к кому прийти домой вечером, не с кем провести время по выходным, не с кем скучать, когда ее нет.
Если бы Иветт работала на ГРУ, если бы они были на одной станции или подчинялись одному и тому же директору, Валентина бы следила за ней.
соперник, конкурент, потенциальная угроза.
И Валентина не ладила с соперниками. Она не подпускала никого близко к себе. Таков был её стиль работы. У неё не было друзей. У неё были связи, источники, активы. Когда она разговаривала с людьми, когда проводила с ними время, она анализировала их. Она искала сильные и слабые стороны. Если бы она столкнулась с Иветт в Главном управлении, она бы нашла способы саботировать её или, по крайней мере, отгородиться от неё. Она была одиночкой, затворницей. Именно это делало её успешной в работе.
В Управлении у неё было прозвище. Её называли Волчицей . Среди всех убийц её группы она добилась наибольшего успеха и убила больше всех. На последний день рождения она купила себе ожерелье семнадцатого века с тридцатью натуральными волжскими жемчужинами идеальной формы. По одной за каждый год жизни. По одной за каждое убийство.