Возможно, дело в моем заносчивом нраве, но с самого детства, будь дело с книгами или музыкой, меня совершенно не интересовали так называемые мировые шедевры, однако при этом я обожал странные, малоизвестные произведения, про которые люди думали: «Что за ужас такой!» То же самое и с моими предпочтениями в кино. А поскольку встретить что-то действительно ужасное – все-таки большая редкость, найти фильм, который действительно пришелся бы мне по душе, было совсем непросто.
И тут внезапно примерно в 1992 году я случайно познакомился с одним парнем, внешне напоминавшим Пола Маккартни. Этого человека, который впоследствии еще более разжег мое увлечение, звали Ли Хун. Те несколько лет, которые мы провели вместе, наслаждаясь кино и музыкой, остались самыми культурно насыщенными в моей почти сорокалетней жизни.
Среди моих собутыльников в те годы были Юн, который сейчас готовится к режиссерскому дебюту, музыкальный продюсер Чо, FM-диджей Сон, владелец магазина киноафиш Ли, джазовый критик Ли, редактор радиопрограмм Ли и киножурналист О. Мы собирались вечерами и расходились только тогда, когда утренние пробки начинали рассасываться. Естественно, большинство из нас тогда были безработными, так что времени у нас было в избытке. На тот момент только что вышел мой дебютный фильм, но я не имел ни малейшего представления, когда удастся снять следующий. Поэтому, знакомясь с новыми людьми, я обычно представлялся так: «Я – Пак Чханук, когда-то меня называли кинорежиссером».
Ли Хун, только что вернувшийся с учебы из Огайо, также проживал свою жизнь бесцельно: вместо еды поглощал кино, а ночами вместо того, чтобы спать, пил. Но даже в своей вечной занятости он находил время, чтобы подшучивать надо мной, слишком серьезно относившимся к кино, называл «учителем» и направлял меня, то мягко, то резко критикуя. После знакомства с ним я наконец научился хихикать, смотря тот самый страшный «Синий бархат», и смог подружиться с Бунюэлем – не с величественным творцом из учебников, а простодушным и озорным стариком.
Именно в тот период я по-настоящему познакомился с Абелем Феррарой. До этого я уже видел «Китаянку» в кинотеатре «Скала»[300], но его настоящую визитную карточку – ленту «Ангел мщения» – впервые увидел благодаря Ли Хуну, которому с большим трудом удалось добыть лазердиск[301]. В этом фильме главная героиня – глухонемая девушка, которая с самого первого появления на экране дважды подвергается изнасилованию средь бела дня. Недаром она портниха – она убивает второго насильника утюгом, а затем аккуратно расчленяет его труп и бессонными ночами выносит части останков, разбрасывая их по закоулкам Нью-Йорка. Естественно, каждый раз встречая мужчину на своем пути, она расстреливает его из пистолета сорок пятого калибра, оставленного насильником. В финале она появляется на балу в монашеском одеянии, устраивает кровавую бойню и в конце концов нелепо погибает от ножа своей подруги.
Этот молодой Феррара, совершенно не склонный к излишнему пафосу и трюкам, говоривший прямо и четко, без обиняков, напоминал старика Пекинпу[302]. Как частенько говорил Ли Хун, он справлялся с делом: раз – и готово. Друзья называли эту манеру «бесцеремонно и с порога». Впоследствии именно эту философию Ли Хун воплотил в своих собственных картинах вроде «Сладкого плена» и «Туши для ресниц».
Примерно через год мы снова собрались вместе, чтобы посмотреть «Плохого лейтенанта». Режиссерская прямолинейная манера, лишенная всякой вычурной витиеватости, оставалась неизменной. Сцена, где крупным планом показывают половые органы монахини, подвергшейся групповому изнасилованию в церкви и оказавшейся в больнице, заворожила нас своей дерзостью. Также и смелость, с которой, изображая внутренние муки падшего полицейского-католика Харви Кейтеля, режиссер без колебаний «снимает» Христа с креста.
Ли Хун, который всегда любил простое и мощное кино, больше ценил первое, тогда как я, склонный придавать больше значения нравственной дилемме, – второе. Но такая разница во вкусах не имела особого значения.
Оглядываясь назад, я понимаю: мы, сеульцы, не просто уважали Феррару. Смотря на Феррару и Хартли, Джармуша и Каурисмяки, мы осмеливались верить, что существует третий путь – не развлекательные голливудские фильмы, ставшие заложниками жанров, и не европейский артхаус, погрязший в бесконечной саморефлексии. А теперь я думаю: не были ли мы слишком наивны?
Время, что я провел с Ли Хуном, было недолгим. Как поет Дэвид Боуи, ровно пять лет. А потом он умер. С его смертью мы поняли: наша полная страсти молодость подошла к концу. В его черновых записях осталась строчка: «Никто его не спрашивал, а он все болтал, что умрет в тридцать… И действительно, сгинул в тридцать лет Марк Болан…»
А в песне Rock’N’Roll Suicide из альбома Ziggy Stardust: The Motion Picture Боуи – единственной, которую он, как утверждал, выбрал бы, если бы можно было взять с собой только что-то одно на необитаемый остров, – были такие слова: «Ты проходишь мимо кафе, но не ешь – ведь и так слишком долго живешь».
Но почему, отчего в ту ночь 1996 года ты отправился в кафе Rolling Stones в Синчхоне, где случился пожар? Возможно, ты решил, что уже достаточно наставлял Пак Чханука?
Ли Хуна, дважды преданного огню – ведь его тело было кремировано, – мы проводили в последний путь, рассеяв прах над холодными водами Янсури. Подняв головы, мы увидели в глазах друг друга усталость мужчин среднего возраста.
Наверное, тогда мы впервые подумали: пора повзрослеть. Уж слишком долго мы следовали за этим наивным мальчишкой, ничего не понимавшем в реальной жизни. С тех пор ни Феррара, ни кто-либо другой уже не имел для нас значения.