1
Крейг Риттер остановил свою арендованную Škoda Octavia на обочине и дёрнул ручной тормоз. Когда он впервые увидел машину, у него были сомнения, но пока она служила ему вполне хорошо. Она обладала приличной мощностью, хорошим ускорением и, что ещё важнее, не привлекала внимания. Это была самая безликая машина, какую он только мог надеяться найти в этой части России.
Ночь была ужасно холодной, температура была значительно ниже -20°C, и он вышел на улицу, не выключая двигатель и не выпуская из него пар. Он подошёл к задней части машины и открыл багажник. Внутри лежал длинный полимерный чехол для оружия. Он открыл его и обнаружил дальнобойную снайперскую винтовку L115A3.
Под патрон .338 Lapua Magnum эта винтовка была излюбленным оружием британских снайперов. Её точность не имела себе равных. В умелых руках, а у Риттера руки были именно такими, она могла поражать цели на расстоянии более мили. Рядом с винтовкой, в вырезанном по форме защитном пенопластовом футляре, лежал дневной прицел Schmidt & Bender 5-25x56 PM II с 25-кратным увеличением.
Он аккуратно снял прицел и тепловизор Qioptiq и соединил оба устройства вместе. В паре они позволяли ему различать человеческие цели ночью на расстояниях, превышающих даже дальность стрельбы из пистолета.
Он подышал на руки, чего его отучили, и вернулся в машину. «Фух», — пробормотал он, захлопнув дверь и прикрывая пальцы от горячего воздуха, дующего из вентиляционного отверстия.
Площадка находилась примерно в миле от фермы, на подъёме дороги, откуда открывался хороший обзор на территорию. Он поднёс прицел к глазу, словно миниатюрный телескоп, как он делал перед каждым своим визитом, и тут же опустил его.
«Трахни меня», — сказал он вслух.
Ему не нужна была точная оптика, чтобы разглядеть то, что он только что видел. В доме горел свет. Он был слабым, и он не мог быть уверен, но, похоже, свет исходил из кухни в глубине комнаты. Он бывал в этой комнате много раз и отчётливо представлял себе голую лампочку, свисающую с потолка. Он ни разу не видел её включённой.
«Плохо, Крейги, малыш», — пробормотал он. «Совсем плохо».
Конечно, он знал, что ему нужно сделать дальше – как предписывал протокол. Отпустить ручной тормоз, нажать на педаль газа и рвануть оттуда со всей скоростью, на которую был способен двигатель «Шкоды», и без того немаленький. Это означало бы потерять управление, пропустить встречу, прервать связь. Если связь не будет восстановлена очень быстро, миссия будет окончена. У него не было другого способа передать разведданные в Лэнгли.
Он прикусил губу. Он не хотел потерять миссию.
Конечно, существовала процедура восстановления прерванной связи. Если кто-либо из участников пропускал встречу, они оба должны были подойти к киоску с едой в парке Николая Островского в полдень следующего дня. Там они могли передать сообщение, предупредить об опасности или, если всё было в порядке, возобновить связь на ферме. Если кто-либо из участников не появлялся в парке, это считалось худшим, и контакт прекращался.
Все это, конечно, хорошо, подумал Риттер, но дело было не в пропущенной встрече, а в месте проведения — горел свет, которого быть не должно.
«Думай, думай, думай», — пробормотал он, постукивая пальцами по рулю с ровным ритмом. Он снова взмахнул биноклем.
Территория была распланирована по традиционному для этого региона образцу усадеб. Здесь стоял фермерский дом с двускатной крышей – приземистый, крепкий, построенный вручную из камня и штукатурки. Напротив мощёного двора стоял большой деревянный амбар. Было ещё несколько хозяйственных построек – колодец, сарай для телег, ржавый грузовой контейнер, использовавшийся для хранения, – и весь участок был обнесён высоким деревянным забором. В заборе было двое ворот…
одна, всегда открытая, вела к подъездной дорожке, и большая, всегда закрытая, вела к полям.
Если не считать света, всё было как всегда: ни шума, ни людей, ни животных в сарае, ни машин во дворе. Окружающие поля, простиравшиеся на мили во всех направлениях, были невспаханы под снежным покровом. Всё вокруг было тихим, неподвижным, без малейшего движения и жизни. Как и должно было быть.
Он на мгновение задумался, не исходит ли свечение от чего-то другого, кроме лампочки, – возможно, от небольшого костра. Может быть, им нужно было что-то поджечь.
Он покачал головой. «Вряд ли», — пробормотал он. Люди, с которыми он собирался встретиться, были ещё большими ярыми сторонниками протокола, чем он сам. У него сложилось впечатление, что они давно используют это место и уж точно не хотели, чтобы оно было скомпрометировано. Они ясно дали это понять.
В первую ночь знакомства он совершил ошибку, закурив сигарету. Более крупный из них, Вильготский, выбил сигарету изо рта одним взмахом руки.
«Что ты делаешь?» — спросил Риттер, вставая на его место.
Риттер был немаленьким, но этот парень смотрелся бы как дома в линии защиты НФЛ. Он был крепким темноволосым уроженцем Ростова, ростом 190 см, и сложенным как участник одного из тех самых игровых шоу лесорубов. Согласно краткой записке, которую Лэнгли передал Риттеру ранее, агент ЦРУ в Ростове, человек по имени Юрий Волга, завербовал его четыре года назад по собственной инициативе. С тех пор они работали вместе. Риттер заметил, что записка не ручалась за Вильготского — тот никогда не был в США, да и вообще за пределами России, — и Лэнгли никогда не имел с ним прямых контактов. Они провели проверку его биографических данных, и ему платили из оперативных фондов, но в остальном он был человеком Волги и находился под её ответственностью. Учитывая, что за четыре года с момента его вербовки с Волготским ничего плохого не случилось, записка заканчивалась словами: «Вильготский, вероятно, лоялен, но обращаться с ним следует крайне осторожно».
«Вы же знаете, что здесь нельзя курить», — сказал Выготский на своем грубом английском с сильным акцентом.
«Почему бы и нет?» — сказал Риттер.
«Потому что я так сказал».
«Я не говорю тебе не жевать жвачку», — сказал Риттер. Вильготский жевал с самого приезда Риттера, это, казалось, стало для него постоянным состоянием, и он не пытался делать это тихо.
«Уголек, — сказал Вильготский. — Кто-то мог его увидеть».
«Видишь?» — сказал Риттер, демонстративно вставляя в рот новую сигарету.
«Там никого нет».
Выльготский громко шмыгнул носом – ещё одна его привычка – и взглянул в окно. Снаружи, в бездонной тишине ночи, на двадцать миль вокруг, пожалуй, не было ни души. «Кто-нибудь мог видеть», – повторил он, придав своему утверждению окончательный вид.
Риттеру следовало бы оставить эту тему, но он хотел узнать побольше об этом неуклюжем деревенщине. Он повернулся к Волге из ЦРУ и сказал: «Он шутит, да?»
Волга только пожала плечами.
Затем Вильготский полез в карман пальто – на мгновение Риттер даже подумал, что он собирается вытащить пистолет, – но вытащил не оружие, а бумажник. Он бросил его на стол, и, открыв сгиб, обнаружил потрёпанную фотографию дородной женщины в белом платье. Она держала на бедре младенца, а рядом с ней стоял ребёнок чуть постарше.
Риттер взглянул на фотографию, затем снова на Вильготского. Смысл его слов был ясен. Он был местным, его семья была на кону, и он не собирался допустить, чтобы всё пошло наперекосяк из-за какого-то британского придурка, которого ему навязал Лэнгли.
Тем временем семья Риттера была в тысяче миль отсюда, в целости и сохранности, в своих постелях, в весёлой Англии. Кто он такой, чтобы решать, что рисковать, а что нет? «Ладно», — сказал он, убирая сигарету обратно в пачку.
«Лучше», — кивнул Выготский. «У нас тут свои правила. Мы предпочитаем действовать осторожно».
«Ладно», — сказал Риттер. «Он исчез. Забудь об этом».
Затем наступило короткое молчание, пока Волга не заговорил. «Если вы, дамы, закончили танцевать, — сказал он, — возможно, я мог бы объяснить нашему новому другу, как все будет работать». Он говорил с нью-йоркским акцентом, или, по крайней мере, с тем, что Риттер предположил как нью-йоркский акцент, поскольку записка ЦРУ была довольно скупа на личные подробности. В ней говорилось, что Волга родился в Ростове и стал гражданином США по натурализации в три года. Он свободно говорил по-русски, мог легко сойти за местного и прослужил в Ростове больше десяти лет. Также там говорилось, что он надёжный . Это было не худшее описание, которое Риттер когда-либо видел для оперативника его типа. Не лучшее, но и не худшее. Он был невысоким и жилистым, лет сорока, возможно, пятидесяти, с бегающими глазами и быстрыми жестами. Что-то в нем создавало для Риттера впечатление кошки, которая всегда готова наброситься.
Риттер представлял себе, что в первые годы командировки Волги, особенно до вторжения в Крым, Ростов занимал крайне низкое положение на карте мира ЦРУ. В то время им, вероятно, совершенно пренебрегали. Его командировка в город была необычайно долгой, и хотя это давало свои преимущества в плане связей, которые он мог завести, это также давало много времени для формирования вредных привычек. Он представлял Волгу в те годы как цэрэушный эквивалент персонажа Кевина Костнера из « Танцев с волками» — только он и местные жители, очень долгое время, очень далеко от дома, практически без надзора и поддержки.
Возможно, именно поэтому он и нанял Вилготского — для компании. ЦРУ, что необычно, это допустило. Астерикс и Обеликс, как назвал их один аналитик в записке, переданной Риттеру, «странная, но продуктивная пара».
Партнёрство было плодотворным, и наибольший прогресс был достигнут в годы, прошедшие после прибытия Вылготского. За это время Волга сумел глубоко внедриться в местную политическую среду. В записке он описывался как «крепкий орешек в ростовской социальной иерархии, обладающий обширными связями и многогранными разведывательными возможностями».
что бы это ни значило.
Он также был дотошным, дотошным, даже изысканным. Риттер однажды наблюдал, как он ел сэндвич с заправки, купленный по пути из города. Он распаковал пакет на деревянном столе в фермерском доме, словно готовил еду для пикника, аккуратно положив сэндвич на салфетку и разрезав его на кусочки пластиковыми ножом и вилкой, предоставленными на заправке.
«Он всегда так ест?» — сказал Риттер Вылготскому.
«У него свои методы», — сказал Выготский.
И Риттер не мог с этим спорить. Если бы двух недель было достаточно, чтобы составить о нём мнение, Риттер бы сказал, что он немного странный, немного неуклюжий, но при этом исключительно компетентный. Недаром городские службы безопасности не прибрали его к рукам всё это время.
Он определенно не был тем человеком, который по ошибке оставит свет включенным, как и Вильготский.
И они не оставили его включенным в качестве предупреждения. Они чётко договорились о предупреждении ещё в первую ночь знакомства — закрыть тяжёлые деревянные двери амбара, которые иначе были бы постоянно распахнуты на ржавых петлях. «Ты слушаешь?» — продолжал Волга своим тонким, пронзительным голосом. Он говорил так, словно пародировал Вуди Аллена. «Замечаешь? Это…»
важно». Он никак не мог изменить сигнал без веской причины.
Риттер проверил двери амбара через прицел, просто чтобы убедиться — они, как всегда, широко раскрыты.
Он предположил, что Волга встретился с кем-то из своих знакомых на ферме. Ему бы пришлось это сделать. Любое совпадение информации между источниками было рискованным, но Волга предпочитал личное общение, и держать всё в тайне было просто невозможно. Неужели кто-то из этих знакомых остался включенным?
Он не мог себе этого представить — он определенно не мог себе представить, чтобы Вылготский это допустил, — но нет ничего невозможного.
Он осмотрел длинную подъездную дорожку, ведущую от дороги. Следов шин на ней не было, но их и не должно было быть, учитывая, что снег всё ещё шёл.
Приезжая на встречи, Риттер никогда не пользовался подъездной дорожкой. Фары были бы слишком заметны для проезжающих, а утром следы шин стали бы ещё одним признаком. Вместо этого он припарковался поодаль и прошёл оставшуюся милю пешком. «Найдёшь место», — сказал Волга. «Там лес. Не попадайся на глаза».
«И идти пешком по стране?» — спросил Риттер.
«Это упражнение вас не убьет», — сказал Вильготский.
Когда он приезжал, Вильготский и Волга всегда были на ферме, всегда сидели за столом в темноте, и он предполагал, что они проделывают то же самое со своей машиной. Он никогда не видел её у входа.
Он барабанил пальцами по рулю и гадал, что происходит. Почему горит лампочка? Нечего было себя обманывать. Это было нехорошо. Это была непростительная ошибка. Волга и Вильготский попали в беду.
Возможно, они уже были мертвы.
И эта мысль ранила — сильнее, чем Риттер готов был признать.
Начало их отношений было непростым, но, несмотря на все их усилия, что-то человеческое все же проникло в их отношения.
«Не такой уж он и тихий, правда?» — сказал Риттер в тот первый вечер. Это было после того, как Волга закончила излагать свои правила и процедуры, а Вильготский чуть не опрокинул стол, поднимаясь на ноги.
Они сидели в темноте, но внезапно появилась луна, и её бледный свет озарил лица всех присутствующих. В кратких записках не было ни слова.
Фотографии, никаких описаний внешности, и эта встреча стала для них первым случаем увидеть друг друга. «Не тот тип, который сливается с пейзажем».
«Он соответствует моему прикрытию», — сказал Волга.
«Что именно?»
«Не говори», — проворчал Выльготский. «Ему не нужно знать».
Формально Вильготский был прав. Работа Риттера была дискретной. Он был там, чтобы играть совершенно конкретную роль, воздействовать на совершенно конкретную группу людей.
Большинство из них были в городе меньше месяца, некоторые – всего несколько дней, и Волга не имел к ним доступа через свою сеть. Они были не из Ростова, не принадлежали к «местной социальной иерархии», как говорилось в записке, и никогда не слышали имени Юрий Волга. Он не смог бы приблизиться к ним ближе, чем на сто миль.