ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
Край Пустоты
Человек в соломенной шляпе следовал за ним по пятам с самого начала, держась на расстоянии, но не пытаясь спрятаться. Розенхарт видел его слоняющимся у отеля, когда тот регистрировался, затем в конференц-центре, а позже сидящим в кафе на площади Унита – угрюмый мужчина с изможденным лицом, неубедительно сдвинувший шляпу на затылок, словно только что выигравший её в тире.
Иногда он подходил так близко, что Розенхарт видел вентиляционные отверстия сбоку шляпы и отметину на узких полях. Он хотел, чтобы его заметили...
это было ясно — и один или два раза Розенхарт думал, что тот собирается подойти, но потом, по-видимому, передумал и юркнул в переулок.
Он подумал, не является ли этот человек видимой частью операции слежки Штази в Триесте, приставленной к нему, чтобы напоминать о своём присутствии. Хотя в этом не было необходимости: ему ясно дали понять, что город будет переполнен сотрудниками. За каждым его действием будут следить.
Возможно, этот человек был использован каким-то западным агентством как своего рода уловка, чтобы выманить слежку Штази. Но это тоже не имело смысла. Если бы американцы или британцы следили за нами (а они, безусловно, следили), они бы знали о Штази и включили бы её в свои расчёты.
В конце концов он пришел к выводу, что соломенная шляпа была всего лишь деталью, второстепенным событием по сравнению с чем-то гораздо более угрожающим.
Он проигнорировал этого человека и с головой окунулся в конференцию о подъеме художественного сознания в эпоху позднего Возрождения, которая привлекла 150
Учёные со всей Европы. В перерывах между лекциями и дискуссионными группами доктор Руди Розенхарт исследовал улицы жаркого, беззаботного города, так красиво залитого летним светом. Он заходил в бары вокруг главной площади, чтобы выпить коньяк и эспрессо, и наблюдал за проходящим парадом.
восхищаясь невероятной полнотой и изобилием итальянской жизни и -
Конечно же, на женщин. Даже сейчас его взгляд не был безразличен к их очарованию или к контрасту с жизнью в Восточной Германии, где красота презиралась, как буржуазная страсть, и нельзя было купить лимон из месяца в месяц.
Однако он ни на секунду не забывал, что его привезли в Триест на встречу со старой возлюбленной — возлюбленной, которая, как он знал, умерла почти пятнадцать лет назад, но Штази считала ее живой.
На третий день своего пребывания в Триесте она вышла на связь. В конверте с ежедневным бюллетенем конференции лежала рукописная записка от Аннализы Шеринг, в которой ему было поручено пройти одному до конца «Моло IV» – пирса номер четыре – в Старом порту, где она будет ждать его ранним вечером с охлажденным шампанским. В письме было много достойного восхищения: безупречный почерк, романтическая острота чувств – как раз то самое, что выбрала бы Аннализа – уединенное, заброшенное место. Создавалось впечатление, будто авторы заперли и сохранили ее сущность. Он перечитал письмо несколько раз, прежде чем позвонить по внутреннему телефону в вестибюле отеля полковнику Бирмайеру из Главного управления внешней разведки Штази (HVA), который руководил операцией в Триесте. Бирмайер пришел в свой номер, чтобы прочитать письмо, около трех часов дня.
«Это явная подделка, — настаивал Розенхарт, глядя Бирмейеру в затылок, пока тот читал письмо на маленьком балкончике. — Это ловушка. Они пытаются нас обмануть».
«Нам следует вернуться и обо всем забыть».
Полковник покачал головой и повернулся к нему. Его нездорово-бледное лицо и накрашенные бриллиантином тёмно-седые волосы блестели на солнце. Он надул щёки и отряхнул полы куртки, спасаясь от жары. Розенхарт ничуть не обманулся этими отвлекающими манёврами. Он ответил пристальным взглядом, намеренно прогоняя тревогу из своего сознания. Каждая клеточка Бирмайера источала запах Штази, и Розенхарт на мгновение задумался, как ему удалось провести столько операций на Западе, не будучи арестованным.
«Нет, товарищ доктор, это не подделка. Почерк полностью совпадает с нашими образцами. Мы будем действовать, как приказал бригадный генерал Шварцмеер».
«Но если что-то пойдёт не так, я буду нести ответственность. Вы посадили моего брата в тюрьму, и он будет наказан. Какое же это правосудие?»
Бирмейер улыбнулся, подошел к нему и обнял за плечо.
«Иди, Розенхарт. Послушай, что скажет эта женщина. Мы думаем, она может многое нам рассказать». Он помолчал. «Послушай, в чём проблема? Накорми её ужином, завоюй её расположение так, как знаешь только ты, и приведи её обратно к нам. Отведи её в постель, Розенхарт. Сделай её снова своей».
Розенхарт горько рассмеялся, на мгновение вспомнив «любовные уроки» в школе шпионов Штази. «Сделай её снова своей! Вы всё ещё живёте в пятидесятых, полковник».
«Ты знаешь, о чём я. Ты был одним из нас, пока Фирма не решила, что твои таланты лежат в другой области. Ты зарабатывал этим на жизнь. Ты, как никто другой, знаешь, что делать с этой женщиной. Мне не нужно напоминать тебе, что у тебя есть обязательства перед государством, равные обязанностям действующего офицера».
Розенхарт закурил «Мальборо» и внутренне поморщился. Он ненавидел, как Штази называла себя «Фирмой», подражая ЦРУ, которое использовало слово «Компания». «Значит, вы будете придерживаться нашего соглашения и отпустите моего брата Конрада и его семью, если я встречу её?»
Бирмейер не ответил.
«Вы их отпустите ?» — настаивал Розенхарт.
Полковник повернулся и позволил себе кивнуть — кивок, который нельзя было не признать.
«Это да?»
Бирмейер закрыл глаза и снова кивнул.
«Я не хочу, чтобы ваши люди следовали за мной. Пирс Четвёртый безлюдный и очень уязвимый. Я был там раньше. Она заметит любого, кто будет у меня на хвосте».
«Возможно, именно поэтому она и выбрала этот путь. Нет, мы не пойдём за тобой. Мы рассчитываем, что ты приведёшь её к нам. Всё на твоих плечах».
В дверь тихонько постучали. Бирмейер открыл молодому офицеру с пластиковым пакетом в руках. «Это Шауб. Он покажет вам, как пользоваться подслушивающим устройством. С тех пор, как вы служили, у нас появилось лучшее оборудование. Вы будете поражены, насколько оно компактное».
Розенхарт тяжело опустился на кровать. «Ты ждешь, что я соблазню эту женщину, подключенную к Норманненштрассе?»
«Я буду единственным, кто тебя услышит. В любом случае, когда дело доходит до той части вечера, когда ты идёшь в ванную и снимаешь его. Меня интересует разговор до этого, а не ваши любовные утехи, Розенхарт».
Шауб проверил микрофон и передатчик, затем Розенхарт снял рубашку и подчинился, выражая слабые протесты, пока Шауб вытирал пот с его кожи и прикреплял оборудование к его груди и спине.
«В глубине души ты, должно быть, чувствуешь гордость», — сказал ему Бирмейер. «В конце концов, ты снова встаёшь на службу ради государства».
«Ничто не может быть дальше от истины», — сказал Розенхарт. «Я никогда не был хорош в этой работе».
Полковник нетерпеливо выдохнул. «Ну, конечно, теперь ты причисляешь себя к интеллигенции. Ты говоришь вычурно и напускаешь на себя вид превосходства, но помни: я знаю человека, скрывающегося за фасадом. Я читал твоё досье. Как там сказала одна из твоих многочисленных подружек? «Умный, эгоистичный ублюдок».
Шауб ухмыльнулся, затем встал и ушел.
«Вы хотите сказать, что она не упомянула моё очаровательное чувство юмора? — спросил Розенхарт. — Мои кулинарные способности, мою стойкость, мою трезвость, мою скромность...»
Бирмейер презрительно покачал головой.
«Ну», сказал Розенхарт, «по крайней мере, я умный негодяй, который знает себя».
Кто из нас может сказать это, полковник?
Бирмейер покачал головой и сел.
«Я бы хотел принять душ перед встречей с ней». Боже, он говорил так, словно она действительно собиралась там быть.
«Это невозможно», — сказал полковник. «Воспользуйся тем странным лосьоном после бритья, который ты себе купил».
Перед уходом Бирмейер ещё раз осмотрел передатчик и повозился с крошечными проводами на задней стороне микрофона, а Розенхарт поднял руки и посмотрел на веранду. «Не забудьте нажать кнопку сбоку, как только увидите её», — сказал он. «Это легко забыть».
Незадолго до шести Розенхарт оделся, посмотрел в зеркало и вышел из отеля. Он пересёк площадь Единства, чувствуя жар
День всё ещё пульсировал в камнях под ним, и он заметил, как в небе кружатся стрижи. Знала ли Штази об этом? Неужели они подделали письма Аннализы Шеринг, чтобы разоблачить его великую ложь? Нет, никто в ГДР не мог знать, что она покончила с собой пятнадцать лет назад; что он с такой же вероятностью найдёт её в конце «Моло IV» тем же вечером, как и Грету Гарбо.
Теперь, идя, он видел Аннализ. Маленькая квартирка в Брюсселе зимним вечером, он пробирался сквозь растения и груду праздничных трофеев, нашёл её в ванне, окружённой свечами и розами, её голова опиралась на руку, лежащую на краю ванны. Мёртвая. Вода с кровью. Бутылка водки. Таблетки. Игла перегретого стерео, щёлкающая вокруг середины Пятой симфонии Малера. Тогда, как и сейчас, его испытывали чувство вины и какой-то ужас перед оперной пафосностью сцены её смерти. Аннализ всегда перебарщивала, это уж точно.
Он прошёл чередой параллельных улиц, спускавшихся к морю, и добрался до Виа Макиавелли, где остановился, вытер лоб и отлепил рубашку спереди и сзади. Он снова двинулся в путь, ни разу не оглядываясь назад, и направился к пустынным набережным, где великодушный морской порт распахнул свои объятия пароходам прошлого века. Там он взглянул на часы – он пришёл слишком рано – и, положив пиджак на спинку скамьи, сел, чтобы выкурить сигарету и посмотреть на ровный тихий Триестский залив. Где-то вдали от моря на якоре стоял корабль – единственный ориентир в дымке, сгущавшейся за долгий жаркий день. Он рассеянно пытался определить, где сходятся море и небо, и вдруг понял, что достиг края пустоты, разделяющей Восток и Запад, благопристойной нейтральной территории с роскошными кафе и площадями, похожими на бальные залы, которая была ничуть не менее коварна, чем зона поражения между двумя Германиями.
Конрад наслаждался двусмысленностью Триеста, пограничного города, пытавшегося забыть о коммунистическом мире за его спиной; и он трясся от смеха при мысли о свидании брата с мёртвой женщиной. Розенхарт позволил себе быструю, печальную улыбку, словно брат сидел рядом с ним на скамейке. Это на мгновение смягчило его волнение, но затем он вспомнил о тяжёлом положении своего близнеца, заложника Штази. Чтобы гарантировать его сотрудничество и не дать ему сбежать, Конрада держали в тюрьме. В довершение всего, его жену Эльзу забрали на допрос, а двух сыновей Конни передали на попечение государства. Он задавался вопросом, что бы сделал Конрад в его ситуации.
и знал, что его брат будет действовать со всей осторожностью и выжидать, как будут развиваться события. Всегда есть возможности, сказал он однажды. Даже в ГДР ни одна ситуация не была безнадежной.
Он сделал последнюю затяжку и бросил сигарету в море, оставляя следы на мостовой. Рыба поднялась на окурок и метнулась прочь, скользнув под маслянистую плёнку воды гавани. Из задней части оперного театра позади него доносились звуки сопрано, разогревающегося перед вечерним представлением. Розенхарт обернулся, прислушался, склонив голову, и узнал партию Виолетты из первого акта « Травиаты» . Он посмотрел на горы, прижимавшие Триест к морю, и заметил столбы белых облаков, совершенно отчётливо выделявшиеся на фоне дымки, окутывавшей город.
Его внимание привлекла немецкоговорящая пара, крепкая и загорелая, которая сидела на скамейке неподалёку, болтая ногами, словно счастливые дети. Офицеры Штази? Он не подумал: слишком сыты, слишком довольны. Скорее всего, австрийские туристы. Он открыто наблюдал за ними, и женщина улыбнулась в ответ с лёгким восхищением в глазах. Затем он встал и, перекинув куртку через плечо, прошёл мимо, кивнув им обоим.
Перед ним виднелся Моло IV, широкое каменное сооружение, выступающее в гавань с причалами по обеим сторонам и огромным одноэтажным складом вдоль хребта. Он прошёл через ворота возле старого терминала гидросамолётов, помахал рукой мужчине, читавшему газету в маленькой кабинке, и повернул налево, чтобы подняться на пирс. По пути он заметил несколько человек вокруг – двух рабочих, снимающих что-то с крыши, мужчину, устанавливающего удочку, и нескольких подростков, гоняющих мяч на огромной заброшенной сортировочной станции. Все они выглядели, похоже, увлечёнными. Он прошёл двадцать ярдов, обогнул временный забор, защищавший какое-то насосное оборудование, и поплелся вверх по пирсу, пробираясь сквозь ржавые железные обломки и пучки увядшей травы, проросшей в трещинах между камнями.
«Вот он», — сказала Мэйси Харп, толкая Роберта Харланда локтем.
«Точно по расписанию, как чертов Берлинский экспресс».
Они оба отошли от двери, ведущей на один из массивных железных мостков, тянувшихся вдоль заброшенного склада. Этот огромный комплекс XIX века располагался под прямым углом к Молу IV. Они находились примерно в 200 ярдах от Розенхарта, который удалялся от них.
Харланд направил бинокль на Розенхарта и подумал, что и он, и его жертва многое потеряют, если всё пойдёт не так. Он проработал резидентом Британской секретной разведывательной службы в Берлине всего год и всё ещё находился на испытательном сроке. Эта операция была чертовски рискованной, учитывая, что большинство руководителей Сенчури-Хауса считали его оперативником без необходимого запаса благоразумия. Нельзя было отрицать, что он всегда добивался результатов, но их приписывали чутью и дерзости – двум качествам, которые в М16 ценились меньше, чем представляла себе общественность или разведка. Глава европейского отдела оказал ему определённую поддержку вместе с Мэйси Харп – лучшим разнорабочим и, при необходимости, универсальным созидателем хаоса, – но Харланд, как и любой другой, знал, что многие в Сенчури-Хаусе активно надеялись на провал операции. Безрассудный, дикий, импульсивный.