«Ты все еще куришь?» — спросила она Самсона, когда земля скрылась в тумане, размывшем границу между небом и

море. «Немного, но у меня где-то есть сигареты». Он положил их в рюкзак.

Они вышли на палубу, уселись на лебедку перед рубкой и закурили, но из-за тонких брызг с носа курить стало невозможно, и они выбросили промокшие сигареты за борт. «Вы в порядке?» — спросила она.

«Да, я в порядке. Мне вот что интересно. Ты знаешь, какого чёрта мы тут делаем».

«Ты думаешь, что это не сработает, что так быть не должно?» — крикнула она, когда они врезались в волну.

Он покачал головой и вытер брызги с её лица. Она улыбнулась и облизнула губы.

«Но ведь именно это ты и говорил до того, как мы нашли Наджи. Помнишь?»

«Преданность делу — это не твой конёк. Так всегда говорят люди, когда не уверены. Я сам так говорил».

«Как кто-то может быть в этом уверен? Я знаю одно: мне нравится быть с тобой, и я считаю тебя умным, порядочным человеком, и меня к тебе тянет». Она провела пальцем по его губам. «Сейчас я счастливее всех на свете. Потому что я с тобой и могу забыть о том, чем занимаюсь каждый день в лагере. И о том, что случилось в горах».

«Значит, я отвлекаю? Думаю, это нормально». Он посмотрел на неё с притворной обидой.

«Всё верно, ты такой. Но это отвлечение, которое я, возможно, буду любить вечно. Кто знает, Пол? Я понятия не имею о будущем. Ничто на самом деле не имеет смысла. Мы живём в новое время, и никто не может быть уверен, что произойдёт или где мы окажемся через несколько лет. Поэтому я живу этим моментом с тобой, на этой вонючей старой лодке посреди моря, и я радуюсь ему, и я не собираюсь портить его, беспокоясь о будущем или зацикливаясь на прошлом. Ты понимаешь это, правда?»

Он пожал плечами в знак согласия, но она не собиралась останавливаться. Она повернулась к нему спиной, положила руки поверх его рук и посмотрела на него так серьёзно, что он улыбнулся. «Пол, мы увидели друг друга в тот момент, когда оба думали, что вот-вот…»

«Умереть. После этого ты по-настоящему узнаёшь человека с той стороны, которую больше никто не увидит. В этом есть какая-то чёртова интимность, но и своего рода стыд. Это как предельная нагота».

Он кивнул. «Хорошо сказано». Самсон видел худшее в Сирии во время своих поездок на поиски Айсель Хисами, но затянувшийся ужас в сарае потряс его сильнее, чем всё, что он видел на той войне.

«Когда видишь таких людей и то, что они делают, это разрушает часть тебя. С этой проблемой я сталкиваюсь каждый день в лагере – психологическое воздействие на людей, потерявших веру в человечность и гуманность. Мы оба страдали от этого, и теперь нам трудно относиться к этому спокойно и как к чему-то новому – к развлечению и общению. Это не обязательно должно иметь смысл, Пол. Моя жизнь слишком чертовски серьёзна!»

«Вы, очевидно, правы», — сказал он с сарказмом.

«Это трусость. Спорь со мной!» Она сжала его руку.

«В любом случае, мистер Шпион, вы тот парень, который живет настоящим –

сотни скаковых лошадей и женщин».

«На самом деле, всего понемногу и того, и другого».

Она пригнулась, когда « Мария Редан» с грохотом врезалась в большую волну, и завизжала, когда вода стекала ей по шее. Когда она перестала извиваться, он нежно взял её за лицо. «Перестань болтать и поцелуй меня».

«Или что?»

«Я прыгну за борт, и вам придется меня спасти».

Она нахмурилась и на секунду задумалась. «Не могу решить, что хуже». Затем она приоткрыла рот, но с лукавой ухмылкой.

«У тебя вкус моря», — сказал он, улыбнувшись увидев удовольствие, отражавшееся в ее глазах.

«Ну, всё решено», — сказала она, вскакивая. «Мы устроим безумную, безответственную вечеринку. И будем жить настоящим! Пойдёмте, я замерзаю. Пойдёмте внутрь».

Прошло пару часов. Самсон задремал, а Анастасия настояла на управлении « Марией Редан», заверив капитана, что мореходство в крови у каждого настоящего грека. Венеция была замечена примерно за пять миль, и Филипп замедлил ход лодки, чтобы…

можно было выйти и понаблюдать, как Кампанила, Дворец дожей и церковь Сан-Джорджо Маджоре постепенно вырисовывались на размытом фоне Доломитовых Альп.

«Боже, как красиво!» — выдохнула она. «Разве я не была права, когда решила приехать морем? Хочешь что-нибудь послушать?» Она закрыла глаза, чтобы оживить воспоминания.

«Мягкие волны, когда-то певшие мелодично,

Который колыхался под лунным светом вместе с толпой гондол – и под шум шума,

Веселых созданий, чьи самые греховные деяния Были лишь чрезмерным биением сердца».

«Ты меня удивляешь. Откуда это взялось?»

«Ваш английский поэт лорд Байрон. Он жил здесь, когда был в опале, переспав со слишком многими женщинами!» Она бросила на него укоризненный взгляд. «Байрону нравились греки, и он нравится нам».

«Ты знаешь это наизусть?»

«Да, клянусь своим бьющимся сердцем». Она подмигнула ему. «Именно из-за этого стихотворения мне и захотелось сюда приехать. В университете я читала курс об английских романтиках».

«Вы меня удивляете».

« Мария Редан» направилась в порт Венеции через широкий канал Джудекка, через который торговцы входили в Венецию. Через него проходил поток мусорных барж, очистных машин, строительных катеров, судов доставки и, в данном случае, двух пустых катафалков. Они сошли на берег на первом же свободном причале, и Филиппа заставили подписать документы, поскольку власти заподозрили их прибытие из-за пределов ЕС. Самсона и Анастасию препроводили в иммиграционную службу, где их задержали из-за необычного и, следовательно, подозрительного прибытия в Италию. Они сели на водное такси и добрались до небольшого отеля за пять минут.

В нескольких шагах от моста Риальто. Анастасия всё организовала – квартиру на верхнем этаже с крошечной кухней и небольшим балконом, с которого открывался вид на хаотичный пейзаж крыш, и с которого можно было разглядеть Кампанилу. На столе стояли цветы, бутылка белого вина из Венето, путеводитель и записка от управляющего с благодарностью синьоре за её выбор.

Эту сцену Самсон позже вспоминал с невыносимой болью – как она роняла сумки, кружилась от удовольствия на кафельном полу и, раскинув руки, упала на кровать. Под звон церковных колоколов с соседней колокольни они занимались любовью, сначала с застенчивостью и некоторым весельем, но затем, двигаясь вместе, не отрывая взгляда друг от друга, они наконец-то избавились от воспоминаний о горном амбаре, пропахшем дерьмом и старым сеном, где царила жизнь и отсутствие страха. Образ её внизу, улыбающейся, подгоняющей его и наслаждающейся, никогда не покидал его. Он был очарован, а потом размышлял о том, насколько другой она казалась ему, когда он видел, как она, не смущаясь, принимала душ перед ним в Македонии. Он поцеловал её живот и провёл кончиками пальцев линию от таза к груди, затем к челюсти и подбородку, и был в благоговении. Его серьёзное выражение лица заставило её хихикнуть и ущипнуть его за нос. Влюбился ли он в тот момент, или это было просто суммой всего, что он чувствовал с тех пор, как они впервые встретились, лежа вместе на её кровати в шумной приморской вилле на Лесбосе, было спорно. Это будет вертеться в его голове ещё долго после того, как она ушла от него, и он будет безутешен без неё. Он будет пытаться точно определить, когда он влюбился в неё, с горькой надеждой, что если он распознает этот момент, то каким-то образом сможет обратить его вспять и жить дальше. Но это была первая настоящая любовь мужчины, который хладнокровно управлял своей жизнью так, как он хотел – его первое полное согласие. Приближаясь к сорока годам, он сказал себе, что отрицать это бессмысленно.

После этого, когда стемнело, они разговаривали при свете с освещённой колокольни, проникавшем в комнату и отбрасывавшем причудливые тени на потолок, пили вино, оставленное им, и поддразнивали друг друга – так и развивались их отношения в течение следующего года или около того. В Венеции они серьёзно говорили о своей жизни, но после этого редко. Он был её лёгким утешением, и ему предстояло обнаружить, что он никогда не мог заговорить об их совместном будущем или предложить изменить её жёсткие условия, потому что она отталкивала его и замыкалась в себе.

Именно в тот вечер, в постели, она начала называть его вторым именем, потому что её отца звали Павлос – греческий вариант имени Павел – и она призналась, что это имя ей не нравилось почти так же сильно, как и её двуличный, лицемерный отец-задира. Итак, это был Самсон. А в его представлении она стала Далилой.

Они вышли и поужинали в старомодном ресторане со сверкающими стеклянными лампами, накрахмаленными белыми скатертями и торжественными официантами. Ресторан был полон шумной местной публики, которую Анастасия критиковала – немного набожно, как ему показалось – за богатство и невежество в отношении жизни людей, которых она видела каждый день. Это место порекомендовал ей друг Джанни, который на следующий день должен был взять их на экскурсию по запертым церквям и монастырям, хранящим редко встречающиеся шедевры, и ей хотелось иметь возможность сказать, что они там были. Она признала, что еда – для богов. Они выпили ещё вина и смотрели друг на друга через стол с гордостью и недоверием. Они рассказывали забавные истории из своего прошлого, восхищаясь всем, что было в друге, и в какой-то момент она наклонилась вперёд и сказала, что никогда не найдёт никого, кого бы хотела переспать больше, чем с ним. «Ты – любовник всей моей жизни», – радостно прошептала она. Он знал, что она, несомненно, была для него чем-то большим — любовью всей его жизни.

Гораздо позже он вспомнит, что в тот вечер она упомянула Хисами в разговоре, но не о вмешательстве, которое спасло их обоих – они не стали затрагивать эту тему. Она рассказала ему, что он связался с ней и предложил деньги – большие деньги – чтобы расширить её работу на Лесбосе, с полноценной клиникой и новыми терапевтами, и её тронуло то, как он вёл себя во время их разговора в отеле перед спасением на горной ферме. Деньги были немалыми, но больше всего её поразили его доведение дела до конца и то, как он уловил детали после столь короткого разговора. Она продолжила говорить об этом, сказав, что это признак по-настоящему успешного человека. Самсон должен был заметить угрозу, но он не был уверен в намерениях Хисами так же, как и в его умении обращаться с оружием. Когда две недели назад они поднимались на гору к фермерскому дому в поисках её, Хисами спросил его о его интересе к Анастасии, и, хотя Самсон тогда не придал этому значения, мужчина не мог…

он был более откровенен в своих амбициях и, по сути, уже строил планы завоевать ее.

Эти три дня и четыре ночи в Венеции изменили Самсона навсегда. Когда они гуляли, держась за руки – чего он никогда раньше не делал – и однажды утром их остановило солнце, пробивающееся сквозь туман над Гранд-каналом, и они слонялись по заброшенным церквям вместе с её элегантным другом Джанни, он ошибочно предположил, что их времяпрепровождение произведёт такое же впечатление на Анастасию. Но именно в одной из самых малоизвестных церквей, куда Джанни попал, позвонив в колокол в доме священника, Самсон увидел, как она приняла, как ему казалось позже, твёрдое решение относительно него.

Они стояли перед изысканным каменным памятником в стиле барокко, когда Джанни подозвал священника, стоявшего в проходе, и спросил, может ли он сыграть музыку, которую, по его мнению, его друзьям стоит послушать в церкви, и которая хоть как-то ассоциировалась с композитором Антонио Вивальди. Священник кивнул и добродушно подошёл к ним, сказав, что это место нужно пробудить от спячки. Джанни перевёл, достал телефон и пролистал свой плейлист. «Эту небольшую пьесу знают очень немногие, и всё же это лучшее музыкальное описание любви, когда-либо созданное». Он поднял палец. «Только в этой записи I Solisti Veneti эта пьеса исполнена скрипачом Пьеро Тозо правильно».

Он повторил название, чтобы не забыть – Andante из Концерта си-бемоль мажор для скрипки с двойным оркестром. Затем он включил его через динамик телефона, подняв трубку так, чтобы музыка звучала в холодном, неподвижном воздухе церкви. Самсон, не обладавший особо развитым музыкальным вкусом, был глубоко тронут двумя темами, которые кружились друг вокруг друга, расходились, встречались вновь и, после пронзительного соло Тосо, слились в торжествующей кульминации. Старый священник задумчиво кивнул, а Самсон сложил руки в один хлопок. Но Анастасия, избегая его взгляда, запрокинула голову, издевательски рассмеялась, повернулась и вышла из церкви.

Он спросил, что она думала о пьесе в тот вечер. Да, она была хороша, но разве не было холодно в той церкви, и разве священник не выглядел...

Грустно, и разве эти картины не были мрачными? Она просто исключила возможность серьёзных отношений. Она знала, что он раздражён и немного обижен, и позже в постели он стал обращаться с ней грубее, чем прежде, и ей, похоже, нравилось, когда он прижимал её изо всех сил. Она была рядом ради секса, а не, как оказалось, любви или даже романтики.

Примерно полтора года спустя, после того как она рассказала ему о Хисами и сообщила, что их отношениям пришел конец, он неохотно открылся Мэйси Харп, своей спутнице на скачках и владелице фирмы «Хендрикс Харп», которая отправила его в Сирию на поиски сестры Хисами, Айсель. Мэйси с жалостью посмотрела на него и сказала, цитируя Вудхауза, своего любимого автора, что у Самсона «аура сокрушённой печали, которая вызвала бы толки в Сибири». Самсону следовало бы быть осторожнее, прежде чем влюбляться в Венеции, что, прямо скажем, было таким избитым клише, потому что в этом было не больше смысла, чем в двух нежных плотских утехах на Майорке. После этого Самсон взял себя в руки, попытался забыть о своём «бьющемся сердце» и решительно взялся за дело – зарабатывать на жизнь, что после катастрофы на ипподроме и внезапной смерти матери стало первостепенной задачей.

OceanofPDF.com