У Харриет совершенно особенные качества. Это сразу видно.

Его массивная голова повернулась к Харланду. В солнечном свете, льющемся сквозь стрельчатое окно, Харланд заметил, что веки у него покраснели, а нижние веки слегка опущены.

Ему впервые пришло в голову, что Виго находится под сильным напряжением.

«Было бы жаль, если бы она оказалась в этом замешана».

«Ты мне угрожаешь, Уолтер, — удивлённо сказал Харланд. — Ты говоришь, что если я отправлю этот фильм Текману, ты не несёшь ответственности за безопасность моей сестры. Я этого не потерплю. Если что-нибудь случится с ней или её семьёй, я тебя убью. Всё просто». Он одновременно чувствовал гнев и глупость.

Они поднялись и посмотрели друг на друга.

«Я скажу тебе одну вещь, Бобби. Оставь это в покое. Ты понятия не имеешь, с чем имеешь дело. Если будешь упорствовать, ты поставишь под угрозу жизни других людей».

Харланд услышал женский голос с лестницы.

«Это Давина», — сказал Виго. «Думаю, тебе лучше уйти, не так ли?»

В этот момент в комнату вошла Давина. «Бобби как раз собирался уходить», — сказал он, обращая внимание на удивленное выражение лица жены.

Харланд неловко кивнул и прошёл мимо неё к входной двери. Уже закрывая за собой дверь, он понимал, что совершил серьёзную ошибку, придя сюда.

OceanofPDF.com

19

БОГЕМИЯ

Паспорт О’Доннелла без труда доставил Харланда в зал прилёта пражского аэропорта. Птица велел ему искать водителя с одним из двух имён, высвеченных на табло. Если имя было Блюхер, Харланд должен был пройти мимо него и поймать такси до отеля «Интерконтиненталь», где ему предстояло ждать дальнейших инструкций. Если же он увидит имя Шмидт, он должен был назвать себя, и водитель отвезёт его к месту встречи.

Харланд сразу заметил у кофейного киоска молодого человека в потёртой дублёнке. Он держал табличку, но имя было скрыто рукой. Когда Харланд приблизился, мужчина поднял табличку, чтобы показать имя Шмидта, едва заметно улыбнулся и повёл его на парковку. На улице было сыро, и земля лежала под снегом. Харланд уловил в воздухе металлический запах, который он связал с неукротимой горнодобывающей и плавильной промышленностью старой Восточной Европы.

Вскоре они уже двигались вдоль Влтавы. Он пытался сориентироваться. В глубине души он пытался сориентироваться, чтобы понять направление к району Дейвице, где его держали в здании Главной полиции в первую ночь ареста. Это была пятница, 17 ноября 1989 года, благоприятный, но кровавый день, ознаменовавший начало Бархатной революции. Харланд лишь спустя долгое время осознал всю важность событий, свидетелем которых он стал.

Харланд посмотрел на Старую ратушу через реку и вспомнил, как Грисвальд отправился на встречу со своим связным. Дела у Харланда были невелики, поэтому большую часть дня он провёл, осматривая достопримечательности Старого города. К концу дня стало очевидно, что назревает что-то неладное.

Время от времени он натыкался на скрытные группы студентов, передающих друг другу листовки, которые затем исчезали в переулках, когда переодетые люди

Прибыла полиция безопасности. Молодая женщина в белой вязаной шапке сунула ему в руку листовку, анонсирующую марш памяти Яна Оплетала, студента, убитого нацистами чуть более пятидесяти лет назад. Они немного поговорили. Харланд сказала, что кажется совершенно извращенным то, что, пока весь мир затаил дыхание, ожидая, перекинется ли восстание в Восточной Германии на Чехословакию, студенты готовятся почтить память малоизвестного мученика нацистской эпохи. Она ответила, что это символический протест против режима. За два десятилетия, прошедшие с момента вторжения России и краха Пражской весны, для чехов стало привычным выражать свои протесты метафорически – на расстоянии.

Харланд был гораздо более внимателен к передвижениям сил безопасности, чем студенты, и с наступлением сумерек заметил незаметное появление бойцов в форме хаки и красных беретах. Выяснилось, что это были бойцы Подразделения специального назначения – антитеррористической группы, внедрённой в город, чтобы устроить ловушку. Через несколько часов они врезались в ряды студентов, что привело к сотням жертв. Когда бегущие студенты стали стучать в двери на Народной улице, чтобы их впустили, их соотечественники-чехи были слишком напуганы, чтобы открыть.

У него возник соблазн остаться и посмотреть, что будет, но он решил скрыться и вернулся в тускло освещённую комнату, где они с Грисвальдом провели день и ночь. Его ждали пятеро сотрудников StB и трое полицейских в форме. Они были убеждены, что он был послан иностранными державами, чтобы разжечь революцию на улицах. Листовка в кармане о вечерней демонстрации не помогла ему отрицать свою вину. Его доставили в штаб-квартиру StB и допросили. На следующее утро, когда в Праге среди всех сословий и профессий вспыхнуло открытое несогласие, а Вацлав Гавел поспешил вернуться из своего убежища в Градечке, чтобы возглавить революцию, Харланда передали трём мужчинам, которые отвезли его на виллу.

Время для чехов понеслось вперед, а для Харланда оно повернулось вспять –

вернемся к сталинским чисткам.

Всё это теперь было совсем близко к поверхности. Харланд сознательно попытался думать о чём-то другом.

Водитель резко свернул направо, удалившись от Влтавы, и поехал по мощёной боковой улочке. Пока они стояли на светофоре, он обернулся и протянул Харланду монохромную туристическую карту Пражского Града.

Харланд развернул карту и осмотрел ее, вспомнив, что до того, как он был

Арестованный, он планировал подняться к старинной цитадели, возвышающейся над Прагой. Во втором дворе он обнаружил красный круг, обозначавший объект в центре, который, как ему показал ключ, был фонтаном.

Они промчались последние несколько сотен ярдов до безлюдной площади перед замком. Там снег струился почти горизонтально в свете фар. Харланд отплатил водителю, который в ответ сделал жест рукой, показывая, что ему следует проехать через ворота перед замком. Было ужасно холодно. Он проскочил между двумя часовыми, которые, казалось, не заметили его, и прокрался в обширные, темные пределы замка. Фонтан был впереди него, в первом дворе, но не было видно ни души. Где-то вдали он услышал топот других стражников, марширующих на свой пост. Он осторожно прошел по свежевыпавшему снегу и прошел под второй аркой, обнаружив, что ударился о западный фасад собора Святого Витта. Фасад возвышался перед ним, словно фотонегатив, снег подчеркивал детали резьбы. Он на мгновение поднял взгляд, а затем вернулся к фонтану, сопровождаемый тремя охранниками в синих шинелях с высокими меховыми воротниками, появившимися со стороны Старого королевского дворца. Из ниоткуда у фонтана возникла высокая фигура, которая чертила ногой круг на снегу, оживлённо разговаривая по телефону. Он поднял руку в знак приветствия Харланда и завершил разговор.

С акцентом образованности, напоминающим акцент Томаса, он спросил: «Вы друг Мэйси Харп? Харланд?»

«Да», — Харланд окинул взглядом тощего, слегка сгорбленного великана. На нём было старое коричневое кожаное пальто, которое задиралось на спине и свисало спереди.

Под ним был костюм и плохо завязанный галстук. Его тёмные волосы, гладкие и длинные, были разделены на боковой пробор в стиле, закреплённом в семидесятых.

«Меня зовут Зикмунд. Мистер Харп тоже мой друг. Нам нужно немного подождать, чтобы встретить Новый год пивом, не так ли?»

«Зикмунд?»

«Зикмунд Мыслбек».

Они подошли к «Шкоде» у замка, и Зикмунд сел за руль. Десять минут спустя они оказались в безымянном баре, полном дыма и запаха пива. Зикмунд указал на дверь в задней части дома, которая…

оказался входом в огромный бильярдный зал, в конце которого находилась сцена.

«Сегодня вечером группы не будет», — извиняющимся тоном сказал Зикмунд. «Всё веселье было вчера вечером».

Они сели. Принесли пиво и две подковообразные сосиски с горчицей. Харланд взглянул на своего спутника при свете. Он предположил, что тому лет пятьдесят пять. Когда-то его лицо было очень эффектным, но теперь щеки ввалились, а кожа посерела от работы и сигарет. Он, очевидно, был заядлым курильщиком и поддел сосиску в рот, а в левой руке тлела сигарета.

Некоторое время они молча пили. Зикмунд не сводил глаз с пышнотелой женщины, одетой в джинсы и блузку, покачивающейся на высоких каблуках. Не отрывая от неё взгляда, он вдруг произнёс: «Мне жаль, что с вами случилось здесь, в Праге, мистер Харланд».

«Мэйси вас просветила», — сказал Харланд. «Не могли бы вы спросить, откуда вы его знаете?»

«Вовсе нет. Мы познакомились ещё в семидесятых, когда он работал на ваших людей». Харланд вспомнил, что Мэйси и Птица какое-то время официально работали в SIS. «Я передавал Мэйси работы диссидентов, которые нельзя было опубликовать здесь. Он же отправлял их на Запад».

«И чем ты сейчас занимаешься?»

«Раньше я был заместителем директора новой разведывательной службы Чешской Республики».

Харланд не мог скрыть своего удивления. Зикмунд снова улыбнулся. «После революции у нас был отличный начальник. Я был его заместителем, когда мы создавали новую службу. Здесь у нас есть служба, которая совмещает работу внутри страны и за рубежом».

«И что ты теперь делаешь?»

«Я работаю то тут, то там и сплю до полудня, когда хочу».

Харланд посмотрел на Зикмунда новыми глазами.

«Чему вы учились?»

«Архитектура. Я был архитектором, но при коммунистическом режиме не мог найти работу. Поэтому я зарабатывал на жизнь переводом и готовкой».

«Ты приготовил!»

«Да, я готовила и написала пару кулинарных книг – традиционные чешские рецепты и свои собственные. Кулинария стала для нас страстью после того, как...

Пражская весна. Чехи впали в спячку. Каждый из нас разжег в доме огонь, согревался и ждал новой весны. Мы занимались любовью, разговаривали с людьми, которым доверяли, и готовили. Кулинария была прибыльным бизнесом.

В семидесятые было продано больше кулинарных книг, чем книг любого другого жанра. — Он сделал паузу. — Итак, об этой женщине. Мэйси рассказывала мне о ней, но ни одно из её имён мне ничего не говорит. Если бы она жила в Праге, я уверен, я бы её знал. И всё же многие из тех, кто работал в Государственной полиции при старом режиме, сейчас не высовываются.

Харланд показал ему три карточки – студенческий билет Евы Хуреш 1975 года и членский билет коммунистической партии Ирины Рат 1980 года.

и Ирина Кочалина с 1988 года.

Последнее, похоже, что-то значило для Зикмунда. Он снова посмотрел на всех троих и, казалось, собирался что-то сказать, но передумал.

«Должны ли мы предположить, что ее девичья фамилия была Ирина Рат?»

«Да. Её сына зовут Рат, и я знаю, что Ева — не настоящее её имя».

«Но её нет ни в одном телефонном справочнике Чехии. Я сегодня проверял».

«Но у вас есть доступ к старым файлам?»

«Неофициальный доступ», — сказал Зикмунд с улыбкой. «Я слышал, что эта женщина когда-то считалась важной персоной. Её досье хранится отдельно от остальных. Придётся подождать, пока мне не позвонит мой связной».

«Скажите, — сказал Харланд, — знаете ли вы кого-нибудь из британской разведки

недавно имел доступ к архиву?

Зикмунд с тоской смотрел на ягодицы девушки на шпильках, которая вытягивалась над бильярдным столом для сложного удара.

«Эта дама — подружка одного из крупных главарей русской мафии, когда он приезжает в город. Она спортсменка. Выступает за Чехию в метании диска. Сильная женщина, не правда ли?» Он посмотрел на Харланда. «Да, они были здесь две недели назад. Не знаю, что они искали. Они провели здесь недолго и не успели увидеть никаких спецфайлов».

Очень немногие это делают».

Харланд объяснил, что они, должно быть, видели что-то из досье Евы, поскольку у них были ее фотографии ранних лет.

«Возможно, что-то, но не всё. Мы услышим позже. Мой друг сможет рассказать вам, что он видел».

Они пили ещё час. Харланд обнаружил, что ему нравится бесцеремонность чеха. Секретность для него была, очевидно, вопросом целесообразности, а не религиозной веры. Он сказал что-то в этом роде, наклонившись и схватив Харланда за плечо.

«Скажите мне, почему вы, англичане, считаете, что шпионаж похож на садоводство?»

Харланд сказал, что не знает, что имел в виду.

«Послушайте, как говорят в разведке: вы налаживаете связи, устанавливаете подслушивающие устройства или жучки, заводите кротов и пропалываете документы. Почему это так?»

«Не знаю. Но мне кажется, эту родинку придумал какой-то писатель».

В половине первого ночи Зикмунду позвонили, и они отправились в путь, на этот раз в гораздо более дальнюю поездку к южной окраине города. В конце концов они подъехали к зданию с безликим кирпичным фасадом и вышли.

Зикмунд нажал кнопку звонка у единственной двери и заговорил в домофон.

Раздался жужжащий звук, а затем глухой стук – сработал тяжёлый электронный замок. Они прошли в короткий коридор и повторили процедуру у второй двери, которая открывалась внутрь, в длинное, прохладное помещение, освещённое флуоресцентными полосками. Харланд понял, что архив StB размещался в здании, которое раньше было холодильным складом. Была установлена система пожаротушения, а ряды полок тянулись до самого конца здания, но его первоначальное предназначение было очевидно по рельсам, цепям и подъёмным механизмам, всё ещё свисающим с потолка. С одной стороны стоял длинный металлический стол с полудюжиной ламп для чтения, а за ним четыре строительных офиса, соединённых вместе, предоставляли рабочие места для сотрудников.

«Здесь хранится вина всей нации», — тихо сказал Зикмунд. «Каждое предательство, маленькое или большое, пятнадцати миллионов человек хранится на этих полках: каждый шёпот соседского доносчика, каждый грязный компромисс, на который пошёл простой человек, пытаясь удержаться на плаву. Каждое грязное слово хранится здесь, под замком. Мало кто из наших видел это здание изнутри».