Я помню этот серый, цвета саванна туман над Белым Озером. Он стелился над водой, влажный и холодный, проникающий под самую одежду, в самые кости, и от него на душе становилось мерзопакостно и тошно. Дождь, мелкий, настырный и упорный, как старая, непрощённая обида, колол кожу сквозь рубаху, сотканную из грубой, но тёплой шерсти остророгов. Озеро дышало тяжело, почти по-человечески, его тёмные волны с шорохом, похожим на шёпот теней, лизали каменистый, усыпанный скользкими валунами берег острова Дракона. Единство… чёрт бы его побрал, оно могло быть и прекрасным, и ужасным одновременно, как взгляд утопленницы из-под тёмной, непроницаемой воды. И это чудовищное противоречие сводило с ума, заставляя цепляться за реальность, как за последнюю гнилую доску в бурном море после кораблекрушения.

Я стоял на самом краю причала, вбитого в илистое дно тяжёлыми сваями из камнедерева, и вглядывался в воду. Она хранила свои мутные секреты. Жемчуга на дне, переливавшиеся тусклым неживым светом, икру редчайших рыб, за которую купцы с материка платили унами. Иногда из свинцовых глубин выплывали воспоминания, обрывочные, как будто чужие, как и весь этот мир.

Мои? Или его?

Анджей Новак — это имя отдавалось в голове глухим, далёким эхом, в памяти. Но здесь, на острове, я был Локи. Обидное, презрительное прозвище, данное за хитрость и изворотливость, уже приросло ко мне, как раковины ко дну просмолённого, долблёного челна из камнедерева.

Ветер нёс с озера густой запах гнилых водорослей, смешанный с едким дымом от очага в моей хижине. Это было вполне основательное, надёжное каменное строение под высокой крышей из озёрного тростника, дом, который я построил собственными руками, камень за камнем. Дом, где внутри, в тепле, жили мои дети. Мои дочери. На полках стояли плетёные корзины с сырами, жёлтыми, как тусклое, больное солнце в тумане. В загоне за домом беспокойно фыркали остророги, их серповидные, острые как бритва рога скребли по крепкому забору. Эти здешние твари и сыр, что я научился делать из их молока, — вот основа моей здешней жизни и хрупкого процветания. Их шерсть лоснилась, как дорогой шёлк, молоко сворачивалось в густые и ароматные сырные головы, что таяли на языке, оставляя солоноватое, ни с чем не сравнимое послевкусие.

Руки мои уже давно огрубели от тяжёлого крестьянского труда, разделки туш и обработки шкур, плечи сутулились под тяжестью корзин с товаром. Говорил я с хрипотцой, намеренно коверкая слова Единого языка, чтобы походить на местных: «уны» — монеты, «трэль» — раб. Озёрники, хозяева мои, водные люди с гибкими и сильными, как у выдр, телами, звали меня хитрым. «Локи, плут подводный!» — кричали они мне вслед, и в их грубой речи сквозила ядовитая смесь презрения к чужаку и зависти к моей так называемой «жадности». А я гордился собой. Там, где глупый видит жадность, умный разглядит торговую хватку. Локи — это не простое прозвище. Оно означает хищника, что таится на дне, выглядя как безобидный пучок водорослей, который вдруг оживает, расплывается призрачной медузой, меняющей свой облик. Как и я. Из Анджея Новака, простого труженика с Мира Кольца, в Единстве я стал трэлем, рабом в племени дикарей. Провалы в памяти заставляли сомневаться — а был ли я им, тем Новаком? Но сомнения и рефлексии — непозволительная роскошь для того, кто балансирует на лезвии ножа.

Катастрофа… Она всплывала в сознании рваными обрывками, как кошмарный, повторяющийся сон. Я помнил себя — да, кажется, это был я — специалистом по гидропонике, растившим нежную зелень под искусственными, лампами с ровным светом. Растения тянулись вверх, их белые корни вились в питательном растворе, а я следил за каплями живительной жидкости, дозировал удобрения, собирал урожай. Обычный рабочий, нужный всем. От колонизации я не отказался — да кто бы, скажите на милость, отказался от шанса начать всё с чистого, незапятнанного листа? А потом — взрыв, вой сирен, алый рёв пламени, спасательная капсула, падающая кувырком сквозь хаос и обломки. Удар. И пробуждение с грубой верёвкой на шее, в плену у озёрников.

Племя Белого Озера нашло меня почти сразу. И небесный гость стал диковинным трэлем. Я попытался сопротивляться. Бесполезно. Они притащили меня на мелководье, заставляли нырять за мидиями. Вода была студёной, как лёд из моих кошмарных снов. Я барахтался, глотал ил, кашлял, выплёвывая воду и кровь. «Плыви, небесный червь!» — рычал их вождь, чьи мускулистые плечи были сплошь покрыты извивающимися, как змеи, татуировками. Меня даже почти утопили пару раз, для острастки. Я замерзал, болел, бредил в сыром шалаше. Им пришлось потратить на меня бесценную Звёздную Кровь, чтобы не потерять раба. Но я выжил. Выкарабкался. Благодаря их техномагии, основанной на Звёздной Крови, и собственной, неистребимой и упрямой жажде жить.

Они отстали от меня, наконец, когда приспособили пасти остророгов на этом бесхозном унылом клочке суши посреди огромного тектонического озера, что носил гордое имя Остров Дракона. Этот клочок суши, продуваемый всеми ветрами, стал моим миром, моей тюрьмой и моим спасением. Я пас стадо. Остророги — упрямые, злобные твари с рогами-серпами — после нескольких кровавых уроков признали мою руку. И тогда же, в те дни, мне пришлось в спешном порядке осваивать нехитрое искусство владения копьём, дабы отбиваться от вечно голодных, хищных змееглавов. И именно тогда, в кровавой борьбе за жизнь стада, я и сделал своё первое гастрономическое открытие: эти мерзкие ящеры, как оказалось, были довольно недурны на вкус в солёном, жареном, вяленом и копчёном виде, а их мясо, правильно обработанное, могло храниться месяцами.

И у меня всё получалось. Дьявол его знает, как, но получалось. Стадо росло. Вскоре остророгов стало больше, чем когда-либо паслось на этом острове. Старейшины племени, приплывая с инспекцией, лишь качали головами от удивления и цокали языками. Шерсть — в избытке. Кожи — горой. А сыры — золотые, тугие круги, пахнущие молоком, травами и солью, — стали моей подлинной гордостью. Как это ни странно, ни парадоксально, но я, человек с Мира Кольца, специалист по стерильной гидропонике, разобрался в древнем искусстве сыроделия лучше местных, чьи предки веками жили у этой воды. Я прессовал, солил, выдерживал сыр в прохладной сырой пещере под островом, и он получался отменным.

Я не искал её, клянусь, но торговля пришла ко мне сама. Жители Манаана — городские, с их вечно ушлыми, оценивающими ухмылками торговцев — зачастили ко мне на остров на своих длинных челнах. Сбывать сыры, шкуры и шерсть оказалось куда как выгодным занятием. Мои хозяева из племени Белого Озера лишь радовались. Уны потекли рекой — звонкие монеты, что так приятно тяжелили их ладони. Я, может, и коверкал их язык, но считать умел прекрасно. И простаком, каким они меня поначалу считали, не был. Купцам обмануть меня не удалось ни разу, и от этого они, как ни странно, только больше прониклись уважением к Локи из Небесных Людей. «Не обманешь Локи!» — огрызался я на торгах, и в голосе моём звенел металл.

Ушлые купцы морщились, плевались, но платили. Вражда озёрников с манаанцами, давняя и кровавая, сыграла мне на руку. Озёрникам путь в город был заказан. Мне — тем более. Но смекалка и острый, отточенный выживанием ум помогли выкрутиться и из этой западни. Я заручился поддержкой совета вождей племени, предварительно убедив их, этих жадных дикарей, сделать мой остров нейтральной территорией, свободной от налогов и пошлин. И я, Локи, небесный трэль, предложил им ярмарку. Раз в сезон, четыре раза в год. И они согласились. О, как же они согласились! Жадность — лучший из всех возможных аргументов, а взаимная выгода — это тот самый козырной туз, что бьёт любую карту в колоде самых непримиримых переговоров.

И купцы повалили. Причины были просты. Я торговал не только сырами, кожами и шерстью, но ещё речным и озёрным жемчугом. Икрой — чёрной, как сама ночь, красной, как свежая кровь, и даже зелёной, из редких подводных тварей. Рыбой — солёной, копчёной, деликатесной, что таяла на языке. Кожами водных чудищ — непромокаемыми, гладкими, как шёлк, приносившими невероятные барыши. Мясом. Водорослями и иными ценными травами со дна. Водными минералами, что таинственно светились в темноте. За несколько лет Остров Дракона на Белом Озере стал оживлённым, шумным центром торговли.

Купцы платили за торговое место на моей ярмарке — цена была смехотворной, дешёвой, как ил на дне. Они привозили ткани, инструменты, специи, оружие, предметы роскоши, солнцекамень, хмельные напитки и тысячу и одно наименование прочих товаров. Понятие «контрабанда» на Острове Дракона не существовало. Ярмарка гудела, челны швартовались у моего причала, грузы громоздились на берегу, голоса спорили о цене. И посреди этого упорядоченного хаоса стоял я, Локи из Небесных Людей, трэль, ставший купцом. Я выживал. Я процветал. И я помнил — каждое утро, глядя на серый, безрадостный туман над Белым Озером, — что этот мир, как и сама вода, может быть и спасением, и могилой.

И вот однажды, я это помню так, словно это было вчера, пришла Лирия. Это случилось в тот день, когда туман над Белым Озером был густым и плотным, как парное молоко остророгов, а дождь висел в самом воздухе невидимой, холодной взвесью. Она выскользнула из серой, обманчивой пелены озёрной воды бесшумно, словно была частью самого течения, духом этого места. Её походка, когда она ступила на мой причал, была грациозной, как изгиб быстрой реки, а тело покрывала тончайшая, едва заметная россыпь чешуи, что мерцала в тусклом свету, как мокрая от росы рыбья спина. Голос её был мягким, как драгоценная парча из Манаана, что привозили купцы, — дорогой, редкий и обволакивающий.

Она пришла не торговать. Она пришла смотреть. Долго молчала, обходя мой остров, её пристальный взгляд скользил по загону с остророгами, по моей хижине, из трубы которой вился сизый дымок, по моим рукам, огрубевшим от нехитрого крестьянского труда. Она видела не клеймо трэля, а застарелые шрамы бойца. Не сломленного раба, а зверя, затаившегося в камышах в ожидании своего часа.

— Ты не трэль, Локи. Кто бы что ни булькал среди озёрников, — прошептала она той ночью в хижине, когда огонь в камине дотлевал красными, подёрнутыми пеплом углями, бросая пляшущие тени на грубые каменные стены. — Ты — змееглав, что сидит в тростнике и ждёт свою добычу. Ты мне нравишься своим упорством. Я буду жить с тобой на этом острове.

В её словах не было ни капли лести. Это была констатация факта, простое и ясное признание, которое стоило дороже всех ун, что я когда-либо держал в своих руках. Она видела меня настоящего сквозь уродливую шелуху Локи. В ту ночь я перестал быть просто выжившим. Я снова начал смеяться, любить и жить.

Мы сошлись. Без глупых клятв и дикарских ритуалов, как сходятся две реки, чтобы стать одним потоком. И родились дети. Дана, Быстрый Плавник, — шустрая, как мальки у самого берега, с тонкими перепонками между пальцами, унаследованными от матери. Она бегала по острову, собирала перламутровые раковины и с младенчества впитывала науку торговли, наблюдая за моими сделками с ушлыми купцами. Моя рыбка, моя маленькая искорка в этом сером, туманном мире. А за ней — младшие сёстры, что ныряли с самого рождения, чувствуя себя в воде так же уверенно, как и на суше. Они были детьми озера, детьми Лирии и моими. А я смотрел на них, и сердце моё сжималось от невыносимой смеси любви и глухой, ноющей тоски по миру, которого они никогда не увидят. Так или иначе, но семья стала моим якорем, намертво вбитым в илистое дно этого непривычного и иного, но уже моего мира.