Тишина. Это было нечто большее, чем просто отсутствие звука. Не пустота. Не вакуум, где молекулы воздуха попросту отсутствовали. Это было место, где звук умирал мучительной смертью, как человек в пустыне умирает от жажды, видя миражи. Место, где время замерзало, словно кровь в ране на морозе Мёртвого Города, превращаясь в хрупкий, тёмный кристалл. Здесь сама ткань реальности становилась тонкой и ломкой, как старое стекло, готовое разлететься на мириады осколков от малейшего прикосновения.

Я шагнул следом за Ами в дрожащую мембрану, и мир привычно схлопнулся, исчез. Не растворился. Не погас. Просто перестал существовать в той форме, к которой я привык. Свет не исчез, но стал плоским, бесцветным, словно мир обескровили, выкачав из него все краски. Воздух перестал дышать. Я сделал вдох — и не почувствовал, как кислород наполняет лёгкие. Я выдохнул — и не увидел облачка пара. Мир вокруг стал похож на старую, выцветшую от времени фотографию, найденную в заброшенном доме. Серые тона. Размытые края. Ни теней, ни глубины. Просто плоская, безжизненная картина, нарисованная смертельно уставшим художником, который потерял всякую надежду.

Я обернулся. Стена, через которую мы вошли, исчезла. От неё не осталось ни дыры, ни прохода, ни даже намёка на то, что она когда-то была здесь. Просто серая, однородная пустота, тянущаяся в бесконечность. Я инстинктивно потянулся к Скрижали, но пальцы прошли сквозь неё, как сквозь дым. Скрижаль не отвечала. Моё тело стало тяжёлым, неповоротливым, будто я погрузился в густой, липкий сироп. Каждый мускул протестовал, сопротивляясь движению.

— Не оглядывайся, — прошелестел голос Ами.

Но звука не было. Я прочёл её слова по губам. Услышал их мыслью, как эхо в пустом черепе. В Тишине мысли были громче слов, они обретали вес и форму, становясь единственным средством коммуникации.

Мы шли. Не шагая. Просто перемещаясь в этом сером ничто. Словно Тишина сама несла нас вперёд, как река несёт щепки. Укос двигался первым, его маленькая, сгорбленная фигурка едва различима в сером мареве. За ним — Чор, потом Соболь с Лис. Ами и я замыкали этот призрачный строй. Но это были не шаги. Это было скольжение. Словно мы плыли под водой, где нет течения, нет сопротивления, просто бесконечное, медитативное передвижение из никуда в никуда.

И тогда я увидел знакомый образ.

Леона стояла посреди серой пустоты. Не призрак. Не тень. Настоящая. Живая. Она была реальнее, чем Ами, следовавшая рядом. Её короткие светлые волосы развевались, словно их трепал ветер, но в Тишине ветра не было. Она улыбалась. Та самая улыбка, которую я помнил. Улыбка, которая спасала меня от депрессии и тоски по утраченному миру. Она была в своей обычной форме легионера — чёрном камзоле с нашивками нашего легиона. На поясе — нож с костяной рукоятью. Её образ был настолько чётким, настолько реальным, что на мгновение я забыл, где нахожусь.

— Кир, — её голос был тихим, но я услышал его так отчётливо, будто она шептала прямо мне в ухо. — Ты идёшь не туда.

Я попытался ответить, но горло сжалось спазмом. В Тишине слова не рождались. Только мысли. Только образы. Мой мозг лихорадочно заработал. Ловушка. Иллюзия. Игра разума. Но какая, чёрт возьми, убедительная.

— Ты не должен этого делать, — продолжила она, её голос был полон искренней, неподдельной заботы. — Ты не сможешь победить его. Никто не может. Ты погибнешь, как погибла я. Помнишь? Ты был там. Ты видел, как я упала. Как моя кровь смешалась с песком проклятой Кровавой Пустоши. Ты не должен идти этим путём.

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони, протыкая кожу. Боль. Острая, реальная боль. Единственное, что отрезвило меня, что напомнило, что это не она. Что это не настоящая Леона. Что это — Тишина. Что это — ловушка, бьющая по самому больному, по моим воспоминаниям, по моей вине.

— Ты не она, — прошептал я.

Слово не родилось. Но мысль — да. Она пронеслась в моём сознании, как раскалённая стрела.

Леона улыбнулась своей милой улыбкой, но теперь она стала неестественной, натянутой, как маска. Лицо её исказилось в гримасе обиды, и в этой перемене было что-то глубоко неправильное, чуждое.

— А разве это важно? — спросила она. — Разве я не такая, какой ты меня помнишь? Разве я не та, кем я была? Разве это не лучше, чем идти туда, где тебя ждёт только смерть? Я шла за тобой до конца, теперь твоя очередь… Останься со мной.

Я посмотрел в её глаза. Тот самый взгляд, который я знал и… Бесы меня возьми… Любил. Но в нём не было тепла. Только холод. Пронизывающий, могильный холод, который обжигал сильнее раскалённых углей походного костра.

— Я не могу остановиться, — мысленно ответил я, вкладывая в эту фразу всю свою волю. — Я обещал. Не только им. Себе.

Леона вздохнула. Вздох, которого не должно было быть в Тишине. Этот звук был нарушением правил, он резанул по моему восприятию, как нож по стеклу.

— Тогда я буду ждать тебя здесь, — сказала она. — Всегда. Когда поймёшь, что кроме меня тебя никто не любил по-настоящему, возвращайся.

И её образ исчез. Леона не растворилась, не растаяла. Просто перестала быть. Словно её никогда и не было. Словно кто-то вырвал страницу из книги моей памяти.

Я пошёл дальше. Не оглядываясь. Не думая. Просто плывя сквозь эту серую, вязкую пустоту. Следуя за маленькой фигуркой Укоса, который, казалось, единственный знал путь в этом лабиринте чужих кошмаров. Но холод в моей груди остался. И я знал, что это не последняя ловушка, которую приготовила для нас Тишина.

Она не отпускала. Тишина продолжала свою игру, тянула меня за края разума, как хитрый маблан дергает за хвост пойманного грызуна — не сразу сцапает, а сначала наиграется, даст почувствовать свободу, а потом резкий, беспощадный удар лапой и конец.

Я знал, что это ловушка, выстроенная из моих же воспоминаний, но знание не делало её менее острой. Если тоже самое чувствуют и переживают все остальные… Группа перед финальным броском окажется деморализованной. Тишина выжмет из нас эмоциональные соки, чтобы мы вошли в бой не как Копьё, а как измотанная банда призраков. Что мы можем противопоставить? Только держаться, не поддаваться, помнить о цели. Если каждый сломается на фантомной приманке, мы не дойдём до Цитадели. А без меня, как лидера, вся затея полетит в тартарары.

Серое марево Тишины снова сдвинулось, как занавес в дешёвом театре иллюзий, и вот она — земля. Не фальшивая подделка из серости, а настоящая, тёмная, плодородная почва, пропитанная влагой и жизнью, с тем запахом, что будит в душе что-то первобытное, забытое. Борозды тянулись ровными рядами, под ногами проминалась свежая пашня, и воздух нёс лёгкий аромат травы и пота.

Кюнс работал на этой земле. Не в боевой амуниции, не в форме легионера. В простой рубахе из грубой ткани и штанах, закатанных по колено. На голове — широкополая соломенная шляпа. В руках — мотыга с потемневшей от пота рукоятью. Он пахал неспешно, спокойно, ритмично, как будто всю свою короткую жизнь только этим и занимался, а не рубил тварей в кровавых стычках.

— Тано! — он поднял голову и улыбнулся.

Улыбка вышла точь-в-точь как раньше. Добрая, беззаботная, с той искрой, что делала его неотразимым в компании. Словно Тишина выдернула его прямиком из моих воспоминаний, не потрудившись даже подретушировать.

— Присоединяйся. Земля хорошая, жирная, как масло в каше. Сегодня посеем кхеру — урожай будет отменный, тугим, сладким, на загляденье.

Кюнс выглядел постаревшим. Морщины прорезали лицо сеткой, как трещины в пересохшей глине, кожа огрубела от солнца и работы. Но взгляд нёс ту же искру, то же беззаботное веселье, что и раньше, — словно смерть не отобрала у него ни грамма задора.

— Садись, — он присел на край борозды и хлопнул ладонью по земле рядом. — Переведи дух. Карзы с мной выпьешь, как в старые времена.