Моего сожителя зовут Игорем. Он капитан, вонючий сраный гондон, мудак и пидор. Я ненавижу его. Он дерет меня каждую ночь. Я задыхаюсь от смеси наслаждения, отвращения и ненависти. Я сотню раз хотела его завалить. Последняя я шалава и сука. Я не смогла.

Мне привалило мое сучье счастье – у нас двое детей. Крепкий пухлощекий мальчишка, которого капитан терпеть не может, и хорошенькая улыбчивая девочка, в которой души не чает. Сейчас я ношу в себе еще и двойню.

С изуверами заключили мир. Эти гады отдали селянам свое сраное оружие, свои херовы инструменты и своих лярв. Гладких, сытых, сисястых течных сучек. Яловых. Взамен они забрали десяток мутанток. Всех тех, которые выглядели более-менее похожими на прежних женщин.

Я смотрю на своих ублюдков. Доктор клялся, что мутации на них не скажутся. Он почти не соврал. У мальчишки заячья губа, но все остальное в порядке. У девочки нет ушей, но за распущенными, падающими на плечи волосами бугристые, бородавчатые наросты по бокам черепа не видны. Она родилась глухой, но после дюжины операций умеет различать звуки.

Я часто хожу на кладбище, что на опушке окружающего жилую территорию леса. Здесь, под грубо сколоченным крестом, лежит Шибздик. Он так привык к исходящей от меня агрессии, что не успел среагировать, когда та выплеснулась на него. Я сама задушила Шибздика. Обеими руками – правой и бывшей средней. Вырвала третий глаз и раздавила ногами. Это он, сволочуга, гадина, пидармот, посоветовал изуверам, как со мной быть.

Я стою рядом с его могилой, и у меня болит левая половина груди. Нет, не сердце, а то место, от которого под наркозом отсекли мою сестру. Ее не сочли человеком и потому не стали хоронить, попросту унесли на помойку. У меня болит, болит, болит… Болит Ирка.