В дверь заколотили, как раз когда я дочитала про принцев Амбера, а отчим полез на Мирониху, предварительно дав ей по морде, чтоб шибче любила. С тех пор, как мамку изуверы застрелили, он до баб сам не свой. Даже к нам однажды сунулся и, не ввали ему Ленка от души по башке, вполне мог бы снасильничать. С Ленкой вообще лучше не связываться – это в селении всякий знает и стороной нас обходит, если не совсем дурак. Отчим наш, правда, совсем – и так был невеликого ума, а как мамки не стало, и вовсе сдурел. Мирониху, каргу лупоглазую, от которой воняет, в дом привел. У Ленки частенько руки чешутся обоих грохнуть. Наши с ней руки, когда она их себе берет.

В дверь продолжали колотить, но отчиму было плевать. Он установил Мирониху в срамную позу, примерился, но тут снаружи взревели так, будто кого кастрировали тупым ножом.

– Шибздик, дома?! Айда смотреть, как изуверов казнят!

Так орать во всем поселении один только Пача умеет, здоровенный бугай и отчаянный простак. Год назад взял он за себя худосочную и глухую Анфиску с Выселок, с тех пор и повадился орать во всю глотку, чтоб до нее докричаться. В начале лета, правда, Анфиска родами померла вместе с младенцем, но привычка у Пачи осталась.

Шибздик, братик наш старший, как обычно, храпел на старом матрасе в углу. Дай ему волю, он и вообще бы не просыпался. Мамка, пока была жива, все удивлялась, как у нее такой хилок и лентяй уродился. Не иначе, говорила, батя дурманом сонным обкурен был, когда они Шибздика делали. Интересно, чем был обкурен батя, когда делали нас. Я однажды мамку спросила, но та отвечать не стала, лишь ругнулась матерно и пошла себе прочь.

Батю мы с Ленкой не помним, от сельчан только знаем, что он хороший человек был. И что сгинул где-то в лесу, а где сгинул и как, то неведомо.

– Шибздик, мать твою, – продолжал голосить за дверью Пача. – Вставай уже, червяк трехглазый!

Шибздик наконец завозился на своем матрасе. Зевая, уселся и принялся протирать заспанные глаза. Те два, что по краям. Средний, на переносице, протирать было ни к чему – он даже во сне не закрывался.

– Чего стряслось-то? – сонно пробормотал Шибздик, покончив с протиранием и уставившись на нас с Ленкой.

– Чего-чего, – за обеих ответила я. – Забыл, что ли? Изуверов сегодня казнят. Дружок твой ждет не дождется за дверью. Одному ему, видать, на казнь смотреть скучно.

Шибздик пожал узкими цыплячьими плечами.

– А мне и одному, и не одному скучно, – сообщил он. – Вы это… Пачке скажите…

Не закончив фразы, он во весь рот зевнул и умолк.

– Чего сказать-то? – уточнила я, но Шибздик уже заваливался досыпать. Захрапел он раньше, чем коснулся матраса щекой.

– Шлепа, иди разберись, – гаркнул отчим, который вовсю уже охаживал поскуливающую от удовольствия Мирониху. Ох и воняло же от нее.

Шлепа – это мы с Ленкой, когда кто-то желает обратиться к нам обеим сразу. Еще Ушлепище и Уепище. Мамка говорила, что батя нас так назвал, когда впервые увидел. А еще говорила, он, может, и в лесу-то сгинул оттого, что шибко мы ему не понравились.

– Раскомандовался тут, козел сраный, – поставила отчима на место Ленка. – Вонючкой своей командуй, мудак. Ладно, Ирк, пойдем. Посмотрим, чего и как.

Ленка – она такая. Говорит не слишком часто, зато, когда говорит, за словом в карман не лезет. Мы с ней вообще не похожи, хотя это и странно, конечно. Ленка черноволосая и черноглазая, а я светло-русая, и глаза у меня серые. Еще Ленка ничего не боится и чуть что лезет в драку, а я пугливая и робкая. Книжек она никаких не читает, а меня от них не оторвать. Ну а главное – не плачет Ленка никогда и не жалуется. А стреляет так, что мужики-охотники диву даются. Со всех рук одновременно палит, не целясь и не промахиваясь.

Рук у нас три на двоих. Левая моя, правая Ленкина, а средняя, которая там, где мы вместе срослись, – общая. Но если стрелять надо, драться или по лесу переть, Ленка себе все три забирает. И ноги забирает, ну и вообще все, что у нас ниже пояса. А я – когда по дому хлопочу или, например, кашеварю. В остальное время общая рука у нас ничья, мы ее вообще под рубахой носим. И удобно, и почесаться можно незаметно и где угодно.

Смрад, что от Миронихи исходил, стал нестерпимым, так что мы, зажав носы, подались к входной двери. Ленка своей ногой, нашей правой, ее пнула, и вывалились мы на крыльцо. Пача от нетерпения на нем приплясывал и в двух местах уже доски ножищами продавил.

– Здорово, Шлепа, – поприветствовал он нас. – А что Шибздик?

– Что-что, – буркнула я. – Дрыхнет без задних ног.

– Как это? У него же нет задних.

Беда все ж, если детинушка прост, как валенок. Хотя не лучшая шутка с моей стороны, конечно. У Степки, хромого Акимыча сынка, задние ноги, к примеру, имеются. Кривые такие, струпьями с коростой обсыпанные. Мамка говорила, у него та же история, что у нас с Ленкой, только брат вовнутрь Степки пророс, там и сгнил, а задние конечности остались.

– Пойдем, Пача, – не стала я развивать тему лишних ног. – И заткнись, сделай милость, молча топай.

Пача заткнулся, и попылили мы по проулкам к площади. Площадь в селении всего одна – там, где раньше, еще до Амбеца, мэрия была. Она, как Амбец жахнул, враз на куски развалилась. И церковь развалилась, и больничка, и много чего еще. А библиотека, наоборот, устояла. Это все со слов деда с бабкой мамка нам рассказывала, ее самой тогда еще и на свете не было.

В библиотеку многие переселились. И дед с бабкой тоже, в левое крыло, стенкой только от соседей отгородились. Книжек у нас с тех пор немерено – подвал до сих пор наполовину забит, хотя дед, мамка говорила, ими печь топил, пока не помер. В общем, из книжек я и узнала, как оно раньше было, до Амбеца. Лучше бы не узнавала. Потому что вроде и не хочешь сравнивать с тем, что сейчас творится, а оно самой собой выходит.

Когда мы до площади доплелись, там все селение уже собралось, душ пятьсот с гаком. Мужики от нечего делать зевали, почесывались, бабы сводили сплетни. Вскоре выяснилось, что, как к нам эти изуверы попали, никто не знает. И немудрено – сроду такого не помню, чтобы наши их в лесу ловили, да еще живьем. Они наших – да. Отлавливали, отстреливали, резали, вешали, топорами рубили. Мамку, например, пулями изрешетили так, что ее еле потом опознали.

Откуда они вообще взялись, изуверы, не поймешь. Кто говорил, что из других краев пришли, кто – что с неба свалились, в наказание за наши грехи. Иные языками трепали, что изуверы и не люди вовсе, а машины. Специальные такие, натасканные людей истреблять.

Как бы то ни было, шесть лет назад они появились, до того ни о каких изуверах никто и слыхом не слыхал. И как появились, так и принялись злодействовать. Без причины, за просто так, по окрестным лесам. Оружие у них не чета нашему оказалось. Не траченные ржой ружьишки с обрезами, а дальнобойные винтари. И снайперки, и многозарядные пистолеты, и АКМ – в общем, все, как в книжках написано.

– Шлепа, а Шлепа, – прервал мои раздумья гундосый голос за спиной. – Ушлепище!

Мерзкий такой голосок, ехидный, во всем селении у одного лишь Прыща. Низкорослого задохлика, у которого и лица-то не видать, потому что все гнойными язвами, волдырями и бородавками заросло. Я этого Прыща сызмальства терпеть не могла. Стоило на него взглянуть, как к горлу рвотные спазмы подкатывали. Даже смрад, которым Мирониха благоухала, когда ее отчим пользовал, был не таким противным.

– Чего тебе? – выдавила я через силу.

Осклабился этот красавчик, десны показал, тоже все в гнойниках.

– Мне-то? Да узнать хотел: у тебя сисек сколько, три или все ж четыре? Я б, если что, пощупал.

Я едва не блеванула на месте, чудом сдержалась.

– Ленк, – продышалась я, – Ленк, а Ленк.