Живорез увидел эту девушку в вагоне пригородной электрички и мгновенно возбудился. Он получал особое удовольствие именно от таких девушек и умел выделять их из толпы с первого взгляда. Эта была тоненькой, почти миниатюрной и очень хорошенькой. Но главное заключалось не в том: внешность Живореза мало интересовала, а между ног у всех одно и то же, он-то навидался девичьих промежностей вдоволь. Главное было в выражении чистого и нежного, почти детского лица, на котором гармонично сочетались благородство, доброжелательность и доверчивость.

«Одухотворенное лицо», – говорили люди, с улыбкой глядя на то, что неискушенный в духовности Живорез презрительно называл лицелкой. И момент, когда ужас сгонял с «лицелки» благородство и одухотворенность, превращая ее в уродливую маску обезумевшего, обреченного на смерть существа, приводил Живореза в полнейший восторг.

Именно ради таких моментов Живорез и жил. Воспоминания о них питали его несколько недель, а то и месяцев после смерти очередной жертвы. Первые три-четыре дня воспоминания приводили к возбуждению и оргазмам. Потом яркость ощущений пропадала. Живорез начинал забывать, как именно все было. Как заходилась хрипом избитая, изрезанная ножом окровавленная девушка. Как он, прорвавшись между распахнутых, разбросанных в стороны ножек, вторгался внутрь, одновременно сдавливая девичье горло распяленной пятерней. И как жизнь покидала жертву, а он изливался в нее, рыча и сквернословя до тех пор, пока лицелка не превращалась в застывшую посмертную маску.

Когда же воспоминания, наконец, теряли остроту, Живорез выходил на поиски новой жертвы.

Девушка сошла с электрички в Репино, Живорез спрыгнул на платформу за ней вслед. Кончался август, и, несмотря на уже наступившие вечерние сумерки, было достаточно тепло. Большинство пассажиров спешило по перрону к зданию станции, а пройдя сквозь него, попадало на большую и хорошо освещенную привокзальную площадь. Меньшинство же, миновав здание, спускалось с платформы на ведущую в восточную часть поселка асфальтированную дорожку. Девушка оказалась среди меньшей группы, и это Живореза вполне устраивало. Держась на расстоянии, он двинулся за ней следом.

Поселка Живорез не знал, в Репино был впервые, но это его не обескураживало. Он привык адаптироваться к обстоятельствам и надеялся на острое, едва не звериное чутье, которое до сих пор никогда не подводило. На счету Живореза было уже больше дюжины жертв. Он знал, что в розыске, но был уверен, что не оставил улик.

Девушка быстро шла по обочине длинной улицы, тянувшейся вдоль путей. В том же направлении вместе с ней двигалось всего несколько человек, и Живорез, обогнав последнего из них, приблизился. Он надвинул на глаза козырек спортивной кепки и шагал теперь метрах в двадцати от будущей жертвы, следя за ее причудливо меняющейся в тусклом свете придорожных фонарей тенью.

Спустя пару минут девушка свернула на уходящую вглубь поселка грунтовку, Живорез скользнул вслед. «Финляндская улица», – прочитал он надпись на табличке дорожного указателя. По Финляндской они прошли с сотню метров, Живорез уже дрожал от едва сдерживаемого нетерпения. Все его чувства до предела обострились, он воображал себя охотником, загнавшим дичь и теперь настигающим ее. Сейчас девушка неминуемо зайдет в какой-нибудь дом, и если окажется в нем одна, то Живорез не заставит себя ждать. Если же в доме будут люди, то придется вернуться назавтра, и тогда все произойдет в лесу, вон он чернеет в паре сотен метров по ходу.

Внезапно Живорез резко остановился и беззвучно выругался с досады. Хлопнула калитка тянущегося вдоль улицы забора, из нее на грунтовку шагнул парень. Он зажег карманный фонарь, луч осветил девушку. Парень заговорил с ней – было слышно, как он поздоровался. Живорез спрыгнул в кювет. Бесшумно ступая, прокрался по нему на десяток метров вперед и, жадно вслушиваясь, замер.