Их разговор произошёл на глазах у членов Королевской академии, многие из которых посетили Летнюю выставку и укрывались от послеобеденной бури. Кэррадайн был удивлён, что Сомервилл не настоял на том, чтобы они отправились на явочную квартиру Службы или сняли номер в отеле; в своих романах он всегда инсценировал подобные деликатные разговоры в безопасной обстановке. Он рассказал им всё, что мог вспомнить о своих первых контактах с…

«Роберт Мантис», его встреча с Рамоном в самолёте, встреча с Убакиром в «Блейне», даже его разговор с таинственным «Карелом» в поезде до Марракеша. При упоминании имени Карела оба мужчины многозначительно переглянулись и решили, молчаливо согласившись, сказать Кэррадайну, что

«Карел М. Трапп» на самом деле был чешским эмигрантом и агентом ЦРУ в Касабланке, которому Халс поручил проследить за Кэррадином до поезда и спровоцировать его на разговор о Воскресении.

«Мне нужно было узнать о вас побольше», — сказал он. «Непонятно, почему вы встречались с Убакиром у Блейна. Басора болтал без умолку, мы знали, что он один из агентов «Богомола». Когда я звонил в Лондон, Джулиан никогда о вас не слышал, поэтому я решил, что вы либо собираете материал для книги, как вы и говорили, либо работаете на Москву».

«Так кто же убил Рамона?» Кэррадайн снова оказался в пустыне зеркал, ошеломленный именами, ошеломленный откровением Карела и все время задаваясь вопросом, что же, черт возьми, случилось с Ларой.

«Кто знает?» — сказал Халс. «Привёл девушку в свой номер в отеле, трахнул её, и у него остановилось сердце. Горничная нашла его через день. Сказал копам, что Басора предложил ей деньги за секс. Очаровательный парень, правда?»

Кэррадин вспомнил девушек в «Блейнс», блеск обручального кольца Халса, когда его рука ласкала бедро Сальмы. Неужели девушки тоже были на зарплате у Агентства?

«И что? Ты искал Лару по всему городу, в конце концов увидел её на фестивале и просто проследил за ней до своего риада?» Халс, казалось, был заинтересован

продолжайте разговор.

«Верно», — сказал Кэррадин.

Американец улыбнулся, опуская на булочку немного взбитых сливок. По подсчётам Кэррадайна, он уже съел три булочки и четыре печенья с шоколадной крошкой. Он капнул на сливки шарик клубничного джема и поднёс к губам.

«И ирландец, писатель...» Он положил в рот по крайней мере половину булочки и попытался спросить: «Как его звали?», не уронив ни крошки.

«Майкл Маккенна, — ответил Сомервилл. — Я прочитал его последнюю книгу.

Чертовски хорошо».

«Вы думаете, он встречал ее раньше?» — спросил Халс.

Кэррадайн покачал головой. Они долго говорили о том, что произошло в риаде. Он рассказал им о драке в квартире Бартока, о встрече с Убакиром на улице и даже о своих сомнениях и тревогах по поводу Халса, когда американец внезапно появился.

«Да», — сказал он. «Извини. Я знал, что ты что-то скрываешь. Просто не знал, что именно».

Это было вопиющее признание некомпетентности. За третьей чашкой чая Кэррадин рассказал мужчинам о поездке в Рабат, квартире на Корниш и удаче с Патриком и Элеонор. Ему было неловко раскрывать их имена, но он надеялся, что любой интерес со стороны Службы или Агентства к ним ограничится беглым просмотром электронной почты и лёгкой проверкой. Большинство вопросов задавал Сомервилл.

«Итак, вы добрались до пристани Барбате», — сказал он, — «сошли на берег позавтракать, Лара сказала, что идет в город купить газету, а потом эта дама исчезла?»

«Именно так», — ответил Кэррадин.

«Она оставила записку?» — спросил Халс.

«Она это сделала».

Он помнил каждое слово, каждую точку и запятую, даже наклон почерка Лары. Он хранил письмо в бумажнике, сложенным рядом с фотографией матери. Он не собирался им ничего рассказывать.

«Что там было написано?» — спросил Сомервилль.

«Просто она была благодарна мне за помощь. Ей было жаль убегать, но она не хотела больше впутывать меня в свои дела».

«И что она делала , как вы думаете?»

Кэррадайн пожал плечами. Ответ на вопрос Халса был, безусловно, очевиден.

«Убегаю от таких, как ты», — сказал он.

Сомервилл улыбнулся. Халс — нет.

«Ты с ней спал?» — спросил Сомервилль.

«Это имеет значение?» — ответил Кэррадин.

«В этом есть смысл», — сказал Халс, облизывая губы от запекшихся сливок.

"Не имеющий отношения."

«Я не уверен». Сомервилл склонил голову набок с довольно задумчивым, эксцентричным видом, словно всё ещё пытался понять, святой Кэррадайн или грешник. «Каковы ваши чувства к ней? К какому выводу вы пришли о её работе в «Воскресении»?»

Халс дал понять, что должен ответить. Кэррадин хотел сделать это, не создавая впечатления, будто он увлечён Барток и расстроен потерей связи с ней.

«Я считаю, что она замечательная», — сказал он. «Забавная, умная, сильная».

«Горячо», — сказал Халс и получил взгляд от Сомервилля.

«Да, — продолжил Кэррадайн. — Лара очень красива». Его собеседники переглянулись, словно Кэррадайн уже предоставил им неопровержимое доказательство глубины своей любви. «Мне было легко с ней общаться. Она была со мной очень прямолинейна, чутко реагировала на то, что случилось со Стивеном Грэмом…»

«Чувствительно», — сказал Халс. «Вы имеете в виду, что выяснилось, что вы работали не на Службу, а на Москву?»

«Конечно, именно это я и имею в виду». Кэррадайн недоумевал, почему Халс счёл нужным напомнить ему о его унижении. «Она сказала, что знала Грэма, намекнула, что он был в неё влюблён, но он не знал, что она знает, что он русский агент».

«Именно так», — Сомервилль рассеянно смахивала крошки со стола.

«Откуда ты это знаешь?» — спросил Кэррадайн.

«Знаете что?» — ответил Сомервилл.

«Лара знала, что Мантис — это подставное лицо».

Сомервилл откинулся на спинку стула. Он выглядел одновременно впечатлённым вопросом Кэррадайна и крайне осторожным в ответе.

«Ты ведь не скучаешь по многим вещам, Кит?»

«Уже нет». Халс тоже смотрел на него. Он автоматически улыбнулся, когда Кэррадайн поймал его взгляд. «Серьёзно», — сказал он. «Отвечай на вопрос.

Откуда вы знаете о связях Лары с Мантисом?

Двое мужчин снова посмотрели друг на друга. Было трудно определить, кто контролировал ситуацию: британец или янки? Кэррадайн пока не смог определить личность и цели Сомервилля. Его настроение, казалось, зависело от того, что и с кем обсуждалось. Он мог казаться отстранённым и формальным, мог быть шутливым и расслабленным. Эти противоречия распространялись и на…

Его внешность: при определённом освещении черты Сомервилля казались нечёткими, даже безликими; в других случаях его лицо оживало, полные мыслей и вопросов. Даже его ответы о Бартоке приводили Кэррадайна в замешательство. Он знал, что Сомервилль что-то утаивает.

В дальнем конце комнаты для депутатов зазвонил мобильный телефон. Прошло много времени, прежде чем на него ответили.

«Вы ведь никогда не подписывал Закон о государственной тайне, не так ли?» Сомервилль полез в карман куртки.

«Нет», — ответил Кэррадин. «Во всяком случае, не настоящий».

Сомервилль достал небольшой листок бумаги и положил его на стол. Он был идентичен документу, подписанному Кэррадином в Лиссон-Гроув, вплоть до фактуры бумаги. Халс вытащил ручку с размашистым движением ассистента фокусника.

«Предлагаю вам сделать это сейчас», — сказал Сомервилл. «И тогда мы сможем по-настоящему узнать друг друга».

43

Пятнадцать минут спустя водитель подобрал их на Пикадилли и отвез в небольшой ресторанчик в Сохо, имитирующий французский. На стенах висели репродукции картин Тулуз-Лотрека, а в туалете – черно-белые фотографии Жанны Моро и Ива Монтана. Официанты были в чёрных жилетах и белых фартуках и говорили с восточноевропейским акцентом. Из стереосистемы играла Эдит Пиаф. Сидя за небольшим деревянным столиком рядом с барной стойкой с цинковой столешницей, Халс заказал диетическую колу, Сомервилл – пинту пива, а Кэррадайн – большой джин-тоник. Он хотел водку с мартини, но решил, что нелепо просить его в присутствии двух добросовестных шпионов. Никаких объяснений причин смены места встречи не последовало. Сомервилль очень чётко обозначил свой выбор столика; Кэррадайн задался вопросом, не подслушивают ли они. Он уже подписал Закон о тайне и фактически находится под присягой. Но если это так, почему бы не отвезти его в безопасное место?

«Вот в чём суть». Сомервилль ковырял арахис в миске и пытался перекричать «Non, Je Ne Regrette Rien». «Рамон был платным агентом Стивена Грэма. Назовём его Богомолом для ясности. Один из многих в его послужном списке. Проблемы с наркотиками, алкоголь, проблемы с проститутками».

«То есть его не убили?»

«О, его действительно убили», — сказал Халс. «Марокканская полиция пыталась представить это как несчастный случай. Передозировку. Но русские добрались до них.

Скрыл это».

Кэррадайна этот ответ не особенно убедил. С таким же успехом Агентство могло убить Рамона и заплатить марокканским властям, чтобы те замолчали об этом. На самом деле, Кэррадайна не особенно убедило ни одно из сказанного Халсом. Во время допроса у него сложилось ощущение, что ни один из них не знал о нём столько, сколько он ожидал. Его оценивали и оценивали; казалось, будто они пытались решить, стоит ли продолжать использовать…

его в какой бы операции они ни готовились.

«Богомол попросил Рамона присматривать за тобой и помочь в поисках девушки», — Сомервилль говорил с кажущейся властностью. «Нужно было знать, что ты не проболтаешься о ЛАСЛО. Ирония в том, что нескромным оказался именно Рамон. Искал информацию о ней в интернете.

Намекал, что он занимался секретной работой».

«Он сказал тебе это в клубе в Касабланке?» — спросил Кэррадайн, поворачиваясь к Халсу.

Халс кивнул. «Парень был в ужасном состоянии, но, похоже, Мантис был в отчаянии и использовал всех, кого мог найти. В конечном счёте, Москва хотела найти Барток и привести её. Мантис хотел её защитить. Использовал все возможные средства и методы, чтобы добиться этого. Москва узнала об этом и столкнула его под поезд».

«А ты?» — спросил Кэррадайн. «Почему ты так сильно хочешь её найти?»

«Боюсь, на данном этапе это тебе не по карману, Кит». Сомервилль отодвинул арахис, возможно, вспомнив, что врач предупреждал его не употреблять слишком много соли. «Мы просто хотим с ней поговорить. Она много знает. Она могла бы сложить воедино некоторые фрагменты головоломки».

Кэррадайн чувствовал, что его терпение начинает выходить из себя.

«Послушайте, — сказал он. — Если вы хотите, чтобы я вам помог, мне нужно знать, что происходит».

«Почему вы думаете, что нам нужна ваша помощь?» — спросил Халс.

Кэррадайн не мог найти ответа. Он вдруг сказал: «Лара мне небезразлична. Вы не единственные, кто хочет сохранить ей жизнь».

Сомервилл отпил свою пинту. Халс сделал то же самое с диетической колой. Казалось, они оба думали об одном и том же.

«Ты в нее влюблен», — сказал Сомервилль.

«Это утверждение или вопрос?»

«Заявление», — сказал Халс, притягивая к себе арахис и отправляя горсть себе в горло.

«Я не влюблён в неё». Кэррадайна раздражало, что ему приходится говорить о своей личной жизни с двумя мужчинами, которым он бы не доверил даже перевести старушку через дорогу. «Я просто к ней привязан. Она мне нравится. Я бы хотел увидеть её снова».

« Люблю её?» — спросил Халс, словно никто не употреблял это слово со второй половины девятнадцатого века. «Что это значит?»

«Значит, он стал туземцем», — Сомервилль внезапно проявила вспышку злобы. «Значит, Лара убедила его, что Иван Симаков — это Ганди с гарниром из Манделы. Значит, он считает её образцом революционной добродетели, женщиной с убеждениями, непонятой героиней, борющейся за правое дело».

«Ты понятия не имеешь, что я думаю о ней, или об Иване Симакове, если уж на то пошло». Кэррадайн был потрясен тем, как быстро изменилось настроение Сомервилля.

Обернулся. Ему пришло в голову, что оба мужчины пытаются его спровоцировать, возможно, проверяя его темперамент. «Я где-то читал, что Симаков был российским разведчиком до того, как основал «Воскресение». Это правда?»

Что характерно, Сомервилл и Халс оба посмотрели на свои напитки.

«В этом вопросе я приму Пятую поправку», — сказал Халс.

«Я тоже», — сказал тогда Сомервилль в шутку. «Если подумать, нам в этой стране нужна Пятая симфония». Он поддался искушению съесть одинокий арахис и сказал: «Ты собирался рассказать нам, что ты думаешь о „Воскресении“».

«Ага», — сказал Халс, обрадовавшись смене темы. «Что ты о них думаешь, Кит?»

Кэррадайн оглядел пустую брассери. Пол представлял собой шахматную доску из полированной чёрно-белой плитки. Ему пришло в голову, что он, скорее всего, пешка, которую можно принести в жертву в какой-то игре, которую вели Халс и Сомервилл.

«Во-первых, я не думаю о Resurrection как о „них“», — сказал он. «Это не группа. Resurrection начиналось как международное движение отдельных людей, стремящихся к одному и тому же результату».

«Что, как фанаты «Манчестер Юнайтед»?» — спросил Сомервилл. Халс скрыл улыбку.

«Если угодно», — Кэррадайн не хотел, чтобы его отвлекали от ответа. «Честно говоря, когда я несколько лет назад впервые узнал о «Воскрешении», чистота намерений Симакова, простой язык манифеста — всё это меня воодушевило. Я поддержал. Люди, на которых они нападали, были отвратительны. Они были лжецами, нарциссами. Многие из них были преступниками, которых следовало посадить в тюрьму. Я был рад, когда Отиса Эвклидиса разоблачили как шарлатана. Я был рад, что Пит Бутми подвергся нападению в Амстердаме. Мне понравилось, что левоцентристы наконец-то подняли задницу и дали отпор, вместо того чтобы тратить время на жалобы на содержание животных жиров в новой пятифунтовой купюре или протесты против отсутствия гендерно-нейтральных туалетов в Лондонской школе экономики». Халс выглядел растерянным.