Только вернувшись в свою комнату, проглотив снотворное и заведя будильник на пробуждение менее чем через пять часов, Кэррадайн задумался, стоит ли ему сообщать о том, что он обнаружил. Секретный план русских по убийству невинных друзей и родственников известных активистов движения «Воскрешение», план с возможным участием США, был скандалом. Он подписал Закон о государственной тайне — да!

Но что мешало ему связаться с одним из своих старых коллег из BBC и рассказать об этом? Нужно было что-то предпринять, не только чтобы защитить Бартока, но и чтобы разоблачить того, кто стоял за предполагаемым заговором. Однако у Кэррадина не было доказательств в поддержку теории Карела, и не было никакой возможности выяснить, говорил ли ему Убакир правду.

Ему нужны были доказательства.

19

Горничную звали Фатима. Она проработала в отеле «Шератон» четыре года, начав с прачечной и перейдя в гостиничный бизнес после того, как одна из девушек вышла замуж и переехала в Фес. Фатиме был тридцать один год. У неё было двое детей — шестилетний мальчик и четырёхлетняя девочка — от мужа Нурдина, строителя.

Время от времени она конфликтовала с постояльцами. Обычно это были мужчины, очень редко – иностранки, останавливавшиеся в отеле. Они кричали на неё, ругались, выкрикивали приказы сменить полотенца, найти постельное бельё помягче или убедиться, что с них не переплатили за мини-бар. Часто Фатима входила и находила гостей спящими или голыми, бродящими по номеру. Несколько раз она открывала дверь и слышала, как пары занимались сексом в постели. Всё это было обычной частью её работы. Больше всего ей нравились американцы, потому что они, уходя, обязательно оставляли ей деньги. Один мужчина из Сан-Франциско сказал ей, что чаевые – как часовые пояса на карте: чем дальше на восток ты едешь – «в погоне за закатами», как он это называл, – тем менее щедрыми становились люди.

Лишь дважды у нее возникали серьезные проблемы с гостями.

Вскоре после того, как она начала убирать номера на верхних этажах отеля, она столкнулась с пьяным мужчиной, который стал вести себя по отношению к ней очень агрессивно, закрыл дверь номера и прижал ее к стене.

Фатиме удалось сбежать, и постоялец был впоследствии допрошен полицией. Позже она выяснила, что он смешивал выписанные лекарства с алкоголем, и что из Рабата был вызван французский дипломат, чтобы представлять интересы постояльца в полиции и администрации отеля.

Никогда прежде ей не делали никаких финансовых предложений. Испанец, который сделал ей предложение во вторник вечером, был отвратителен: грязная одежда, кожа, покрытая татуировками, и густые чёрные волосы. Он предложил ей…

двести евро за проживание с ним в номере, размахивая деньгами в руке с отвратительной улыбкой на лице, как будто он верил, что в Марокко можно купить все, что угодно, что он может владеть любой женщиной.

Фатиме никогда не говорили, что она красива; она не считала себя привлекательной, не считала себя человеком, к которому гость мог бы проявить интерес ради секса. Испанский гость – она узнала, что его звали Рамон Басора –

Он не выглядел пьяным или под кайфом. Скорее всего, он был одним из тех мужчин, которым постоянно нужна женщина, подобно тому, как некоторые люди не могут удержаться от переедания или чрезмерного употребления алкоголя. Испанец был жадным, тщеславным и высокомерным. Она сказала ему «нет» и тут же вышла из комнаты.

Все девушки знали историю о французском политике и горничной в Нью-Йорке. Руководство отеля провело для них тренинг и консультации, как справляться с сексуальной агрессией со стороны подобных гостей.

Тем не менее, Фатима была настолько потрясена предложением, настолько потрясена и расстроена тем, что предложил мужчина, что не сообщила об этом. Она ничего не сказала другим девушкам, матери, ни слова Нурдену. Она боялась, что испанец может оказаться важным человеком, и она может потерять работу. Ей было стыдно, и она хотела забыть о случившемся.

Она не видела господина Басору с тех пор, как во вторник он выпроводил её из номера, сказав: «Хорошо, без проблем, я просто найду кого-нибудь посимпатичнее». На следующий день она не работала и надеялась, что он выпишется к тому времени, как она вернётся в «Шератон» на рассвете в четверг. Но этого не произошло.

Она проверила список и увидела, что он всё ещё зарегистрирован в отеле, в том же номере на шестом этаже. Проходя мимо номера в восемь часов, она увидела дежурного врача.

На ручке висела табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Она всё ещё была там три часа спустя и не была убрана к полудню, когда она должна была уйти на смену. Она предположила, что он ушёл из отеля на какие-то встречи, которые привели его в Касабланку, и тихонько постучала в дверь.

Ответа не было. Фатима воспользовалась своей карточкой-пропуском и медленно открыла дверь, прошептав: «Здравствуйте, сэр, здравствуйте», — и вошла.

Запах рвоты был настолько сильным, что она задохнулась и вышла в коридор, чтобы взять с тележки полотенце, чтобы прикрыть лицо.

Затем Фатима вернулась в комнату.

Рядом с кроватью на спине лежал голый мужчина с открытыми глазами, рот был приоткрыт и наполнен чем-то, похожим на засохшую белую пасту, похожую на молоко, которое слишком долго лежало на солнце. Она увидела на ковре рядом с ним рваную обёртку от презерватива. Фатиму вырвало, и она выбежала из комнаты в коридор. Она знала, что ей нельзя…

Она встревожила гостей – её учили быть скромной во внешности и поведении – но она с криком бросилась к семье в дальнем конце коридора. С ними был мужчина. Она схватила его за руку, умоляя найти врача.

«Там мужчина», — сказала она, указывая в сторону комнаты Басоры. «Гость. Пожалуйста, помогите ему. Он испанец. С ним что-то случилось.

Что-то ужасное».

20

Кэррадин позавтракал под апельсиновыми деревьями, съев яичницу на тосте и наблюдая, как знаменитый шеф-повар фристайлом плывёт по кругу и делает кувырки в бассейне. Известный американский писатель и не менее известный ирландский романист сидели друг напротив друга за разными столами: первый ел мюсли с йогуртом, а второй пытался решить на своём iPad что-то похожее на головоломку судоку. Ни один из них не обратил внимания на Кэррадина.

Он вернулся в свою комнату, чтобы подготовиться к фестивалю. Он узнал всё, что мог, о Кэтрин Пэджет: быстро читал её рецензии на Amazon, запоминал важные моменты из её страницы в Википедии, смотрел её интервью в программе Newsnight , но чувствовал себя застрявшим между двумя мирами. Первый — мир его профессии, мир его коллег — теперь казался ему царством фантазии и эскапизма, который он находил несколько нелепым; второй же был реальным миром, полным осязаемых угроз, далёких от историй CK.

Кэррадайн вплетал свой образ в страницы своих триллеров. Однако он не мог позволить себе отменить своё выступление на фестивале, как не мог притвориться значимым участником охоты на Лару Барток. Кэррадайн зарабатывал на жизнь писательством; такие люди, как Себастьян Халс и Мохаммед Убакир, были людьми действия. Он был писателем, а не шпионом. Думать, что он может помешать русскому плану убийства Бартока, было глупо, возможно, даже бредово.

Фестиваль проходил в пятизвёздочном отеле в Гелизе. В вестибюле пахло кедровым деревом и нефтяными деньгами. Арабские подростки в бейсболках «Янкиз» развалились на диванах, украшая селфи для отправки в Snapchat. Кэррадин проследовал по указателям к конференц-зоне. Для приглашённых докладчиков была подготовлена гримерка. Кэррадин зарегистрировался у организаторов и представился группе спонсоров из Лондона, один из которых прочитал все его романы и с энтузиазмом принёс ему тарелку печенья и чашку кофе, прежде чем попросить его подписать первый номер книги « Равные и противоположные». Около полудня Кэтрин Пэджет вошла в гримерку со свитой .

В состав группы входили её муж, публицист, литературный агент и американский редактор, которые выглядели измученными марракешской жарой и необходимостью выполнять каждый каприз великого автора. Это было похоже на прибытие главы государства. Пейджет, пристально глядя на Кэррадайна поверх очков-полумесяцев кораллового цвета, представилась ему как «Кэти» и сразу же спросила, читал ли он её последнюю книгу.

«От корки до корки, — сказал он ей. — Это просто потрясающе».

Пейджет самоуничижительно улыбнулась. Она не ответила на комплимент. Вместо этого она сказала: «Обычно я не появляюсь с авторами триллеров.

Вы написали много книг?

«Несколько», — ответил Кэррадин.

Все билеты на их мероприятие были распроданы. Их представил один из спонсоров из Лондона, а марокканский радиоведущий, которому было поручено вести дискуссию, пригласил на сцену. Быстро стало очевидно, что Пейджет интересует только звук собственного голоса: она постоянно перебивает и Кэррадина, и председателя, чтобы прорекламировать свою последнюю книгу и высказать своё мнение по самым разным вопросам – от лицензионного сбора BBC до тюдоровской монархии. В своём ошеломлённом состоянии Кэррадин предпочёл оставаться в тени, сумев связно ответить лишь на несколько вопросов, включая, как неизбежно, свои взгляды на исламистский терроризм и государственную слежку.

Пэджет как раз заканчивала свой бесконечный монолог о своих ежедневных писательских обязанностях, когда Кэррадин отключился и оглядел зал. Оставалось, наверное, минут пять до того, как председатель должен был отвечать на вопросы из зала. Подавляющее большинство аудитории составляли молодые марокканские студенты и пожилые европейские туристы. Кэррадин заметил Патрика и Элеонору Лэнг на полпути по проходу слева. Он сдержанно кивнул Элеоноре. Патрик перехватил его взгляд, посмотрел в сторону Пэджет и провёл пальцем по горлу. Кэррадин сдержал улыбку.

Он снова посмотрел на Пейджет и попытался сосредоточиться на том, что она говорила.

«Всякий раз, когда я чувствую себя немного подавленной, немного подавленной и опустошенной, я завариваю себе чашечку чая и думаю о своих читателях». Застенчивая улыбка, скромный наклон головы. «Помню, как мой предпоследний издатель сказал мне, что книга, которую я так хотела написать, просто не будет продаваться на сегодняшнем рынке. Конечно, я была расстроена, но всё равно написала её, и — благодаря замечательным людям, которые покупали книгу по всему миру — она стала международным бестселлером». Кэррадайн посмотрела на председателя, спрашивая себя, как долго он позволит ей продолжать. «Полагаю, это вопрос храбрости. Писатель должен сохранять боевой дух, желание, смелость рассказывать истории, которые он хочет рассказать. Для меня награды никогда не были делом, хотя мне везло…

достаточно, чтобы быть номинированной, а иногда даже и побеждать, гораздо чаще, чем я когда-либо ожидала, — но скорее это о том, чтобы сохранять бодрость духа, не впадать в уныние, не злиться, когда очередная телеадаптация досконально знакомой эпохи снова и снова допускает элементарные ошибки в исторических фактах». Пейджет, казалось, на мгновение потеряла нить своего аргумента. Почувствовав, что председатель собирается прервать ее, она быстро подхватила. «В конечном счете, дело в читателях » , — сказала она. «Дело в вас . Я никогда об этом не забываю».

Кэррадайн оглядел зал, почти надеясь, что Лара Барток проскользнула в последнюю минуту и сидит в одном из задних рядов. Но её, конечно же, нигде не было видно. Председатель задавал ему вопрос. Кэррадайн повернулся, чтобы послушать. В этот момент его внимание отвлекло чьё-то лицо в толпе. Всего в трёх рядах от него, пристально глядя на него, сидел Себастьян Халс.

«Мистер Кэррадайн? Кит?»

Кэррадин на мгновение лишился способности говорить.

«Извините», — сказал он. «Не могли бы вы повторить?»

К раздраженному вздоху одного из присутствующих Пейджет сама повторила вопрос и начала на него отвечать, но Кэррадин заставил ее замолчать.

«О да, кинобизнес». Его спросили о процессе создания фильма «Равные и противоположные » . «Всё, что вы слышите о Голливуде, — правда. Он завораживает, беспощаден, захватывает. Там крутятся огромные деньги, есть раздутое самомнение, есть очень умные люди. Чего люди не склонны говорить о Голливуде, так это о том, как усердно они работают и как хорошо справляются со своей работой. Мы склонны придираться к американцам, изображать их поверхностными и сентиментальными. Это не так — по крайней мере, не больше, чем где-либо ещё. Им не воздают должное там, где оно того заслуживает».

Кэррадайн снова взглянул на Халса. Он не собирался подстраивать свой ответ под благосклонность Агентства, но мужчина в сшитом на заказ льняном костюме выглядел вполне довольным. На его лице играла улыбка, которую можно было бы истолковать как ободряющую и дружелюбную, но Кэррадайну она показалась несколько отталкивающей. Он вспомнил, как Халс очаровывал его в «Блейнсе», прежде чем, уходя, практически проигнорировал.

«Могу ли я вкратце рассказать о своём опыте работы с различными экранизациями моих романов?» — спросила Пейджет. Это был риторический вопрос. Вскоре она разразилась пространной критикой «Шерлока» и «Доктора Кто», а затем обрушилась с критикой на «пагубное влияние» Саймона Коуэлла на массовую культуру. Кэррадин снова оглядел зал. Бартока там не было. Вскоре мероприятие завершилось серией вопросов от аудитории, большинство из которых…

– к явной ярости Пэджета – были направлены против Кэррадайна. Оба автора

Они пообещали подписать экземпляры своих романов во временном книжном магазине рядом с конференц-залом. Более тридцати человек выстроились в очередь к Кэррадину, последними из которых были Патрик и Элеонора Лэнг, сообщившие ему, что следующим утром они покидают Марракеш и возвращаются на свою яхту «Аталанта» в Рабате.

«Это было абсурдно, как эта ужасная женщина монополизировала разговор», — сказала Элинор, когда они вышли на улицу, в пекло дня.

«Отъявленный эгоист», — согласился Патрик. «Я знал северокорейских диктаторов, которые были менее эгоцентричны».