Как вы знаете, я отправилась в Мексику. Я всегда руководствовалась одним и тем же принципом: лучше жить в городах, где гарантирована некая анонимность, чем, скажем, появляться в небольшом сообществе, где меня могли бы заметить, если бы я попыталась вписаться в компанию. Я нашла мужчин. Не серьёзных, а любовников, которым я была нужна только для своего кратковременного удовольствия. Если мужчина начинал ожидать от меня большего, я отшивала его. Я была безжалостна. У этих мужчин были квартиры, дома, места, куда я могла пойти, если мне вдруг нужно было уехать, где бы я ни находилась. Я жила в отелях, хостелах, квартирах, а однажды даже в домике на пляже в Канкуне. Я никогда не оставалась на одном месте дольше нескольких недель. Поначалу я наслаждалась этой свободой. Я не скучала по Ивану или Воскресению. Я чувствовала, что сбежала из тюрьмы, которую сама же и создала. Я была свободной женщиной.

— или, по крайней мере, настолько свободным, насколько это вообще возможно для человека в моей ситуации.

Затем я узнал о гибели родственников активистов «Воскресения» в России. Я прочитал о семье Ивана. Мне захотелось связаться с ним, протянуть руку помощи и утешить его. Я знал, что это российский метод, и, конечно же, заметно, что, хотя активность «Воскресения» по всему миру в последние два года продолжала расти, в Москве, Санкт-Петербурге и других регионах Российской Федерации она прекратилась. Москва получила то, что получила.

Разыскивается. Если вам всё равно, что думает другая сторона, если у вас нет моральных принципов или чувства общей человеческой ответственности, возможно всё. Это один из уроков, которые мы усвоили за последние несколько лет, не так ли? Лжецы и задиры из альтернативных правых, апологеты Национальной стрелковой ассоциации, обжоры корпоративного мира обрели новый голос, новую поддержку со стороны масс. Они воодушевились. Они подумали: «Мы можем делать, что хотим.

Мы можем распространять ложь, ненависть, страх. Нам плевать на последствия». Москва лишь добавила к этому садистский оттенок:

«Мы получаем удовольствие от уничтожения наших врагов и накопления власти».

Когда я услышал новость о гибели самого Ивана, я не поверил. Я закричал. Я не помню ничего, кроме того, как упал на колени и проплакал несколько часов. Моё горе было безутешным. Я знал, что Иван стал членом военизированной организации, что он планирует теракты, взрывы и так далее. Я не думал, что он будет настолько глуп, чтобы попытаться создать собственное устройство. У него были люди для этого. Люди, которых он знал, которые могли бы помочь в таких делах. Погибнуть во время изготовления самодельной бомбы – это было трагично, глупо и унизительно. Поэтому, конечно, я обвинил русских. В какой-то момент я подумал, что за этим стоят и Агентство, и Москва. Агентство, или Москва, или даже Служба. Кто знает? Любой в тайном мире способен на всё.

Я плакала и по Заку Кёртису. Мы работали вместе. Я хорошо его знала. Он был порядочным человеком с добрыми намерениями. Он был лучшим из нас. Есть вещи, которые я сделала, выбор, который я сделала, действия, которые я предприняла в те первые месяцы движения, о которых я сожалею. Я не была ангелом. Одна из газет сравнила меня с Ульрикой Майнхоф, что было нелепым и ленивым журналистским подходом. Я никогда не была военизированной организацией. Я никогда не стреляла и не подкладывала бомбу. Но я была злобной, порой жестокой. Зак был лучше этого. Чистее. Он присоединился к «Воскресению», потому что верил в силу индивидуального действия. Он верил, что один человек может изменить мир своими делами, пусть даже и незначительными.

У Зака была любимая аналогия. Он говорил: «Воскрешение будет подобно воздействию камер видеонаблюдения на преступников. Если вор знает, что его ограбление магазина или нападение на беззащитную пожилую женщину будет зафиксировано камерой видеонаблюдения и передано в полицию для судебного преследования, он перестанет грабить магазин. Он не нападет на пожилую женщину. Внезапно он становится ответственным . Он начинает думать о своем поведении и исправляться ». Это было всё, чего хотел Зак. Измененное поведение. Большая ответственность. Вы скажете, что я был наивен, возможно, даже заблуждался, но я действительно верил, что со временем Воскрешение приведет к какому-то возвращению к элементарной человеческой порядочности.

Мы говорили о Ките. Это я могу сказать вам с абсолютной уверенностью.

До Марракеша я никогда не слышал о Си Кэррадайне. Я не читал его книг, не видел фильма, снятого по его роману. Он шутил, что фильм «апокалиптически плох». Его творчество и карьера прошли мимо меня. Я ничего не знал о нём лично. Это правда. Я не общался с Робертом Мантисом больше года. Вы предположили, что Мантис мог мне о нём рассказать. Как он мог? Как это возможно?

Никто из вас не имел ни малейшего представления, где я нахожусь.

17

Организаторы фестиваля отправили Кэррадину адрес риада в самом сердце старого города. Он должен был остановиться на две ночи. Хотя его таксист утверждал, что родился и вырос в Марракеше, быстро стало ясно, что он совершенно не ориентируется и ещё меньше представляет себе, где находится отель. Трижды проехав Медину, Кэррадин в конце концов с помощью своего iPhone определил, что риад – это здание в Касбе. В машине не было кондиционера, и к тому времени, как он добрался до адреса, он был весь в поту. Известный американский писатель стучался в неприметную деревянную дверь, наполовину скрытую между пекарней и импровизированным киоском, торгующим чистящими средствами. Кэррадин рассчитался с водителем. Он едва успел вытащить сумки из багажника, как такси с визгом уехало, оставив его стоять на обочине шумной, пыльной улицы под ярким послеполуденным солнцем. Кэррадин перешел дорогу и последовал за американцем в здание, закрыв за собой дверь.

Это был настоящий оазис. В мгновение ока шум и жара Касбы стихли. Кэррадин прошёл по узкому коридору к стойке регистрации, где молодой марокканец обслуживал гостя. Оба говорили по-арабски. Присмотревшись, Кэррадин узнал в госте ирландского писателя Майкла Маккенну, получившего престижную премию за свою последнюю книгу. Из боковой двери появился приветливый француз средних лет с аккуратно подстриженной козлиной бородкой и представился владельцем отеля.

Через пять минут Кэррадайна зарегистрировали и проводили в его номер на краю красивого, вымощенного плиткой дворика с фонтаном в центре. Единственными звуками были пение птиц и шум падающей воды. Он оставил сумки в номере и осмотрел остальную часть здания, пройдя под рядом изысканно резных мавританских аркад, открывающих вид на темные, уединенные комнаты, обставленные кожей и красным деревом. Женщина в темно-зеленом бикини потягивала мятный чай под зонтиком у края длинного прямоугольного…

Бассейн. По обеим сторонам бассейна росли апельсиновые деревья с плодами.

Под ними аккуратными рядами стояли обеденные столы, накрытые белыми льняными скатертями. Кэррадин чувствовал себя так, словно попал в туристический буклет для сверхбогатых.

«Наслаждаетесь?»

Он обернулся. Вопрос был адресован другому гостю, знаменитому историку с копной крашеных светлых волос, которого Кэррадин узнал по телевизору. Позади него, стоя небольшой группой на краю выложенной плиткой колоннады, стояли ещё несколько писателей и учёных с фотоаппаратами и бутылками воды в руках. Кэррадин предположил, что они вернулись с экскурсии. В обычной ситуации он бы подошёл к ним и представился, но после всего, что произошло в Касабланке, он чувствовал себя странно отчуждённым от своих коллег-писателей. Писатель или шпион?

Он не был ни тем, ни другим.

Он вернулся в свою комнату и начал распаковывать вещи.

Он проснулся через полчаса, полностью одетым, уснув на кровати.

Он посмотрел на часы. Было почти шесть часов. Он поискал сейф в номере, чтобы оставить флешку и пакет для Бартока, но не доверился маленькому металлическому ящику в шкафу с простым ключом. Если бы он попал под подозрение, его номер обыскали бы, а конверт нашли бы за считанные минуты. Приняв душ и переодевшись, Кэррадин вместо этого отнес пакет и флешку на стойку регистрации и оставил их вместе со своим паспортом в сейфе отеля. Сотрудник выдал ему чек на вещи, которые он положил в бумажник. Он выпил эспрессо в обеденной зоне, прежде чем покинуть риад, чтобы исследовать Марракеш. Он хотел найти Барток, даже если его надежды найти ее были ничтожно малы. Мантис рассчитывала на то, что она появится на фестивале, но также была малая вероятность того, что Барток выйдет на прогулку вечером, когда спадет сильная жара марокканского дня, и рискнет быть замеченной, когда будет искать место, где можно поесть.

Выйдя на улицу и оказавшись в хаосе Касбы, Кэррадин осознал масштаб стоящей перед ним задачи. Во всех направлениях двигались сотни пешеходов; это было похоже на вид на переполненный железнодорожный вокзал в час пик.

Тротуары были настолько забиты, улицы забиты машинами, автобусами и велосипедами, что разглядеть лицо Барток было бы невозможно, даже если бы она случайно оказалась в Медине. Почти все женщины, которых видел Кэррадин…

И местные жители, и иностранцы носили шали и шляпы, покрывая головы.

Барток знала, что за ней охотятся, и, возможно, именно по этой причине она выбрала мусульманскую страну: она могла скрыть свои черты лица от объективов далеких беспилотников и спутников, а также от любопытных глаз тех, кто, как Кэррадайн, был послан на ее поиски.

Он бродил по Касбе больше часа. Он увидел мать в вуали и её детей в лохмотьях, просящих милостыню на обочине дороги. Рядом с ними стояла табличка с надписью на французском и английском языках: «СИРИЙСКИЙ».

СЕМЬЯ НУЖДАЕТСЯ В ПОМОЩИ . Он увидел богато украшенную зелёно-белую повозку, которую тащила по забитым улицам голодная лошадь, молодую пару, целующуюся на заднем сиденье. Он заметил расписанные вручную чайники и деревянные шахматы, группы женщин, сидящих на пластиковых стульях и предлагающих туристам татуировки хной. Однако он не увидел ЛАСЛО.

Кэррадин дважды доставал крошечную, мятую фотографию Бартока, чтобы вспомнить её лицо; он уже начал сомневаться, что узнает её, даже если она встретится ему на фестивале на следующий день. Около половины восьмого он отказался от своих бесплодных поисков и устроился в ресторане на краю площади Ферблантье, открытой площади к югу от Касбы, полной детей, играющих в последних лучах солнца. Он заказал спагетти болоньезе с итальянской страницы иллюстрированного меню и быстро разгадал кроссворд для «Таймс» на своём iPhone.

Как раз когда Кэррадайну принесли еду, за соседний столик села пожилая пара, положив шляпы, путеводители и фотоаппарат Leica на ближайший к нему стул. Женщина, обладательница поразительной красоты, улыбнулась, открывая меню. Её муж отлучился в туалет, и она заказала ему пиво.

Она достала брошюру литературного фестиваля и начала ее листать.

«Ты уходишь?» — спросил Кэррадайн, перегнувшись через щель между их столами.

"Прошу прощения?"

Он отложил вилку и повысил голос, перекрывая вопли призыва к молитве. У женщины был английский акцент, и на голове у неё был шёлковый платок.

«Вы собираетесь на литературный фестиваль?»

«Мы!» — ответила она. «А ты?»

Выяснилось, что женщина, представившаяся Элеонор Лэнг, была адвокатом на пенсии из Кентербери, которая путешествовала по западному Средиземноморью вместе со своим мужем Патриком. В Рамсгите у них была яхта, которая сейчас стояла на якоре в марине Рабата. Они завершали трёхнедельную поездку в Марокко, в ходе которой посетили Шефшауэн, Фес и Атласские горы. Патрик, энергично пожав руку Кэррадайну, когда тот вернулся за стол переговоров, был как минимум на десять лет старше Элеоноры и обладал…

Легкомысленное обаяние и потрёпанная внешность человека, который, вероятно, заработал за свою жизнь немало денег и потратил их как минимум на двух жён. Внешне он сильно напоминал Кэррадайну пожилого Кэри Гранта.

«Кит — писатель, который завтра выступит на фестивале», — сказала ему Элинор. Кэррадин же возился со своим болоньезе.

«Правда? Какие романы вы пишете?»

Они беседовали более получаса, постепенно придвигая стулья друг к другу и делясь рекомендациями относительно мест для посещения в Медине.

Кэррадин объяснил, что выступит на панельной дискуссии в два часа дня следующего дня. Элинор заявила, что скачает всё, что он когда-либо написал («С моим Kindle это так просто»), и пообещала, что они придут на его мероприятие.

«Тебе действительно не обязательно это делать, — сказал ей Кэррадин. — В Марракеше можно заняться тысячей более интересных дел».

«Чепуха! У нас ведь днём так жарко, правда, дорогая? Было бы здорово посидеть под кондиционером и послушать какой-нибудь умный разговор».

«Дома ей этого почти не дают», — сказал Патрик, протягивая руку Элеоноре.

Кэррадин вспомнил о браке своих родителей. Время от времени он встречал пару, которая, казалось, была так счастлива в обществе друг друга, что ему хотелось завести собственные отношения.

«Где ты остановился?» — спросил он.

«Королевский Мансур».

Он не удивился. «Лейка» была по последнему слову техники; Элеанор и Патрик носили его и её наручные часы Omega; их яхта, Oyster 575, была построена по индивидуальному заказу тремя годами ранее. Они могли позволить себе пятьсот долларов за ночь в «Мансуре».

«Слышал, это приятно», – сказал он и выслушал Патрика, рассказывающего о своей карьере в рекламе и «второй инкарнации» в качестве застройщика. Разговор показался Кэррадину первым искренним, непринужденным общением с тех пор, как он покинул Лондон. Сначала ему пришло в голову, что это могли быть сотрудники службы безопасности, присланные присматривать за ним, и что встреча в ресторане была не случайной. Однако Элинор и Патрик казались такими расслабленными и счастливыми, а их легенда – такой неопровержимой, что Кэррадин быстро отбросил все сомнения. Было почти восемь тридцать, когда он оплатил счет и попрощался. Они обменялись номерами и договорились встретиться после дискуссии на следующий день.