Его попытки предупредить Бартока об угрозе были актом государственной измены, нарушением омерты , за которое он поплатился жизнью. Кэррадайн подозревал, что Халс впервые слышит многое из того, что ему рассказывает Сомервилл.

Их разговор состоялся на глазах у членов РА, многие из которых посетили Летнюю выставку и прятались от послеобеденной бури. Кэррадайн был удивлён, что Сомервилл не настоял на том, чтобы они отправились на явочную квартиру Службы или сняли номер в отеле; в своих романах он всегда разыгрывал подобные деликатные разговоры в безопасной обстановке. Он рассказал им всё, что помнил о своих первых контактах с «Робертом Мантисом», о встрече с Рамоном в самолёте, о встрече с Убакиром у Блейна и даже о разговоре с таинственным «Карелом» в поезде на Марракеш. При упоминании имени Карела оба мужчины многозначительно переглянулись и решили, молчаливо сговорившись, сказать Кэррадайну, что «Карел М. Трапп» на самом деле чешский эмигрант и агент ЦРУ в Касабланке, которому Халс поручил проследовать за Кэррадайном в поезд и спровоцировать его на разговор о «Воскресении».

«Мне нужно было узнать о вас побольше», — сказал он. «Непонятно, почему вы встречались с Убакиром в «Блейне». Басра болтал без умолку, мы знали, что он один из агентов «Богомола». Когда я звонил в Лондон, Джулиан никогда о вас не слышал, поэтому я решил, что вы либо собираете материалы для книги, как вы и говорили, либо работаете на Москву».

«Так кто же убил Рамона?» Кэррадайн снова оказался в пустыне зеркал, ошеломленный именами, ошеломленный откровением Карела и все время задаваясь вопросом, что же, черт возьми, случилось с Ларой.

«Кто знает?» — сказал Халс. «Привёл девушку в свой номер в отеле, трахнул её, и у неё остановилось сердце. Горничная нашла его через день. Сказал копам, что Басра предложил ей деньги за секс. Очаровательный парень, правда?»

Кэррадин вспомнил девушек в «Блейнс», блеск обручального кольца Халса, когда его рука ласкала бедро Сальмы. Неужели девушки тоже были на зарплате у Агентства?

«И что? Ты искал Лару по всему городу, в конце концов увидел её на фестивале и просто проследил за ней до своего риада?» — Халс, казалось, стремился поддержать разговор.

«Верно», — сказал Кэррадин.

Американец улыбнулся, опуская ложку взбитых сливок на булочку.

По подсчётам Кэррадайна, он уже съел три булочки и четыре печенья с шоколадной крошкой. Он положил на сливки шарик клубничного джема и поднёс к губам.

«И ирландец, писатель...» Он положил в рот по крайней мере половину булочки и попытался спросить: «Как его звали?», не уронив ни крошки.

«Майкл Маккенна, — ответил Сомервилл. — Я прочитал его последнюю книгу».

«Черт возьми, хорошо».

«Вы думаете, он встречал ее раньше?» — спросил Халс.

Кэррадайн покачал головой. Они долго говорили о том, что произошло в риаде. Он рассказал им о драке в квартире Бартока, о встрече с Убакиром на улице и даже о своих сомнениях и тревогах по поводу Халса, когда американец внезапно появился.

«Да», — сказал он. «Извини. Я знал, что ты что-то скрываешь».

Я просто не знал, что это такое».

Это было вопиющее признание некомпетентности. За третьей чашкой чая Кэррадин рассказал мужчинам о поездке в Рабат, квартире на Корниш и удаче с Патриком и Элеонор. Ему было жаль раскрывать их имена, но он надеялся, что любой интерес со стороны Службы или Агентства к ним ограничится беглым просмотром электронной почты и лёгкой проверкой.

Больше всего вопросов задавал Сомервилл.

«Итак, вы добрались до пристани Барбате, — сказал он, — сошли на берег позавтракать, Лара сказала, что идет в город купить газету, а потом эта дама исчезла?»

«Именно», — ответил Кэррадин.

«Она оставила записку?» — спросил Халс.

«Она это сделала».

Он помнил каждое слово, каждую точку и запятую, даже наклон почерка Лары. Он хранил письмо в бумажнике, сложенным рядом с фотографией матери. Он не собирался им ничего рассказывать.

«Что там было написано?» — спросил Сомервилль.

«Просто она была благодарна мне за помощь. Ей было жаль убегать, но она не хотела больше впутывать меня в свои дела».

«И что она делала , как вы думаете?»

Кэррадайн пожал плечами. Ответ на вопрос Халса был, безусловно, очевиден.

«Убегаю от таких, как ты», — сказал он.

Сомервилл улыбнулся. Халс — нет.

«Ты с ней спал?» — спросил Сомервилль.

«Это имеет значение?» — ответил Кэррадин.

«В этом есть смысл», — сказал Халс, облизывая губы от запекшихся сливок.

'Не имеющий отношения.'

«Я не уверен». Сомервилл склонил голову набок с довольно задумчивым, эксцентричным видом, словно всё ещё пытался понять, святой Кэррадайн или грешник. «Каковы ваши чувства к ней? К какому выводу вы пришли относительно его работы над «Воскрешением»?»

Халс дал понять, что должен ответить. Кэррадин хотел сделать это, не создавая впечатления, будто он увлечён Барток и расстроен потерей связи с ней.

«Я считаю, что она замечательная», — сказал он. «Веселая, умная, сильная».

«Горячо», — сказал Халс и получил взгляд от Сомервилля.

«Да», — продолжал Кэррадайн. «Лара очень красива». Его собеседники переглянулись, словно Кэррадайн уже предоставил им неопровержимое доказательство глубины своей любви. «Мне было легко с ней разговаривать. Она была со мной очень откровенна, чутко реагировала на то, что случилось со Стивеном Грэмом...»

«Чувствительно», — сказал Халс. «Вы имеете в виду, что выяснилось, что вы работали не на Службу, а на самом деле на Москву?»

«Конечно, именно это я и имею в виду». Кэррадайн недоумевал, почему Халс счёл нужным напомнить ему о его унижении. «Она сказала, что знала Грэма,

подразумевал, что он был влюблен в нее, но не знал, что она знала, что он был российским агентом».

«Именно так», — Сомервилль рассеянно смахивала крошки со стола.

«Откуда вы это знаете?» — спросил Кэррадин.

«Знаете что?» — ответил Сомервилл.

«То, что Лара знала, что Мантис — это подставное лицо».

Сомервилл откинулся на спинку стула. Он выглядел одновременно впечатлённым вопросом Кэррадайна и крайне осторожным в ответе.

«Ты ведь не скучаешь по многим вещам, Кит?»

«Больше нет». Халс тоже смотрел на него. Он автоматически улыбнулся, когда Кэррадайн поймал его взгляд. «Серьёзно», — сказал он. «Отвечай на вопрос».

«Откуда вы знаете о связях Лары с Богомолом?»

Двое мужчин снова переглянулись. Трудно было понять, кто здесь главный: британец или янки? Кэррадайн пока не мог точно определить личность и цели Сомервилля. Его настроение, казалось, зависело от того, о чём и с кем шла речь. Он мог казаться отстранённым и официальным; мог быть шутливым и расслабленным. Эти противоречия распространялись и на его внешность: при определённом освещении черты Сомервилля становились нечёткими, даже безликими; в других случаях его лицо оживало, полные мыслей и вопросов. Даже его ответы о Бартоке сбивали Кэррадайна с толку. Он знал, что Сомервилль что-то утаивает.

Зона действия мобильного телефона в дальнем конце комнаты для членов. Прошло много времени, прежде чем на звонок ответили.

«Вы ведь никогда не подписывал Закон о государственной тайне, не так ли?» — Сомервилль полез в карман куртки.

«Нет», — ответил Кэррадайн. «Во всяком случае, не настоящий».

Сомервилль достал небольшой листок бумаги и положил его на стол. Он был идентичен документу, подписанному Кэррадином в Лиссон-Гроув, вплоть до фактуры бумаги. Халс вытащил ручку с размашистым движением ассистента фокусника.

«Предлагаю вам сделать это сейчас», — сказал Сомервилл. «И тогда мы сможем по-настоящему узнать друг друга».

OceanofPDF.com

43

Через пятнадцать минут водитель подобрал их на Пикадилли и отвез в небольшой ресторанчик в Сохо, напоминающий французский ресторан. На стене висели репродукции картин Тулуз-Лотрека, а в туалете — чёрно-белые фотографии Жанны Моро и Ива Монтана. Официанты были в чёрных жилетах и белых фартуках, с восточноевропейским акцентом.

Из аудиосистемы играла Эдит Пиаф. Сидя за небольшим деревянным столиком рядом с барной стойкой с цинковой столешницей, Халс заказал диетическую колу, Сомервилль – пинту пива, а Кэррадин – большую порцию джина с тоником. Он хотел водку с мартини, но решил, что было бы нелепо просить его в присутствии двух добросовестных шпионов.

Никаких объяснений по поводу смены места встречи не было дано. Сомервилль был очень конкретен в выборе стола; Кэррадин задавался вопросом, не было ли там подслушивающего устройства. Он уже подписал Закон о тайне и фактически находился под присягой. Но если это так, почему бы не перевезти его в безопасное место?

«Вот в чём суть ситуации». Сомервилль ковырял арахис в миске и пытался перекричать « Non, Je Ne Regrette Rien ». «Рамон был платным агентом Стивена Грэма. Назовём его Богомолом для ясности. Один из многих, кто фигурировал в его послужном списке. Проблемы с наркотиками, алкоголь, проблемы с проститутками».

«То есть его не убили?»

«О, его действительно убили», — сказал Халс. «Марокканская полиция пыталась представить это как несчастный случай. Передозировку. Но русские добрались до них».

«Скрыл это».

Кэррадайна этот ответ не особенно убедил. С таким же успехом Агентство могло убить Рамона и заплатить марокканским властям, чтобы тот молчал. На самом деле, Кэррадайна не особенно убедило ни одно из показаний Халса. Во время допроса у него сложилось ощущение, что ни один из них не знал о нём столько, сколько он ожидал. Его оценивали и…

оценили; было такое ощущение, будто они пытались решить, стоит ли продолжать его использовать в той операции, которую они замышляли.

«Богомол попросил Рамона присматривать за тобой и помочь в поисках девушки», — Сомервилль говорил с кажущейся авторитетностью. «Надо знать, что ты не собирался проболтаться о ЛАСЛО. Ирония в том, что именно Рамон проявил нескромность. Искал информацию о ней в интернете. Намекал, что занимается секретной работой».

«Он сказал тебе это в клубе в Касабланке?» — спросил Кэррадайн, поворачиваясь к Халсу.

Халс согласился. «Парень был ужасен, но, думаю, Мантис был в отчаянии и использовал всех, кого мог найти. В общем, Москва хотела найти Барток и арестовать её. Мантис хотел её защитить. Использовал все возможные средства и методы, чтобы добиться этого. Москва узнала об этом и столкнул его под поезд».

«А ты?» — спросил Кэррадайн. «Почему ты так сильно хочешь её найти?»

«Боюсь, на данном этапе это тебе не по карману, Кит». Сомервилль отодвинул арахис, возможно, вспомнив, что врач предупреждал его не употреблять слишком много соли. «Мы просто хотим с ней поговорить. Она много знает. Она могла бы сложить воедино некоторые части головоломки».

Кэррадайн чувствовал, что его терпение начинает выходить из себя.

«Послушай», — сказал он. «Если хочешь, чтобы я тебе помог, мне нужно знать, что происходит».

«Почему вы думаете, что нам нужна ваша помощь?» — спросил Халс.

Кэррадайн не мог найти ответа. Он вдруг сказал: «Лара мне небезразлична. Вы не единственные, кто хочет сохранить ей жизнь».

Сомервилл отпил свою пинту. Халс сделал то же самое с диетической колой. Казалось, они оба думали об одном и том же.

«Ты в нее влюблен», — сказал Сомервилль.

«Это утверждение или вопрос?»

«Заявление», — сказал Халс, притягивая к себе арахис и отправляя горсть себе в горло.

«Я не влюблён в неё». Кэррадин был раздражён тем, что ему приходится говорить о своей личной жизни с двумя мужчинами, которым он бы не доверил даже перевести старушку через дорогу. «Я просто к ней привязан. Она мне нравится. Я бы хотел увидеть её снова».

« Любишь её?» — спросил Халс, как будто никто не употреблял этот термин со второй половины девятнадцатого века. «Что это значит?»

«Значит, он стал туземцем», — Сомервилль внезапно проявила вспышку злобы. «Значит, Лара убедила его, что Иван Симаков — это Ганди с гарниром из Манделы. Значит, он считает её образцом революционной добродетели, женщиной с убеждениями, непонятой героиней, борющейся за правое дело».

«Ты понятия не имеешь, что я думаю о ней, да и об Иване Симакове, если уж на то пошло». Кэррадайн был потрясён тем, как быстро изменилось настроение Сомервилля. Ему пришло в голову, что оба мужчины пытаются его спровоцировать, возможно, проверяя его темперамент. «Я где-то читал, что Симаков был российским разведчиком до того, как основал Resurrection. Это правда?»

Что характерно, Сомервилл и Халс оба посмотрели на свои напитки.

«В этом вопросе я приму Пятую поправку», — сказал Халс.

«Я тоже», — сказал тогда Сомервилль в шутку. «Если подумать, нам в этой стране нужна Пятая симфония». Он поддался искушению съесть одинокий арахис и сказал: «Ты собирался рассказать нам, что ты думаешь о „Воскресении“».

«Да», — сказал Халс, обрадовавшись возможности сменить тему. «Что ты о них думаешь, Кит?»

Кэррадайн оглядел пустую брассери. Пол представлял собой шахматную доску из полированной чёрно-белой плитки. Ему пришло в голову, что он, скорее всего, пешка, которую принесли в жертву в какой-то игре, которую вели Халс и Сомервилл.

«Во-первых, я не думаю о Resurrection как о „них“», — сказал он. «Это не группа. Resurrection начиналось как международное движение отдельных людей, стремящихся к одному и тому же результату».

«Что, как болельщики «Манчестер Юнайтед»?» — спросил Сомервилл. Халс скрыл улыбку.

«Если угодно». Кэррадайн не хотел, чтобы его отвлекали от ответа. «Честно говоря, когда несколько лет назад я впервые узнал о «Воскрешении», чистота намерений Симакова, простой язык манифеста – всё это меня воодушевило. Я поддержал. Люди, на которых они нападали, были отвратительны. Они были лжецами, нарциссами. Многие из них были преступниками, которым следовало бы сидеть в тюрьме. Я был рад, когда Отиса Эвклидиса разоблачили как шарлатана. Я был рад, что на Пита Бутми напали в Амстердаме. Мне понравилось, что левоцентристы наконец-то подняли задницу и дали отпор, вместо того чтобы тратить время на жалобы на содержание животных жиров в новой пятифунтовой купюре или протестовать против отсутствия гендерно-нейтральных туалетов в Лондонской школе экономики».