Как вы знаете, я отправилась в Мексику. Я всегда руководствовалась одним и тем же принципом: лучше жить в городах, где гарантирована некая анонимность, чем появляться, скажем, в небольшом сообществе, где меня могли бы заметить, если бы я попыталась вписаться в компанию. Я нашла мужчин. Не серьёзных, а любовников, которым я была нужна лишь для своего кратковременного удовольствия. Если мужчина начинал ожидать от меня большего, я отшивала его. Я была безжалостна. У этих мужчин были квартиры, дома, места, куда я могла пойти, если мне вдруг нужно было куда-то уехать. Я жила в отелях, хостелах, квартирах, а однажды даже в домике на пляже в Канкуне. Я никогда не оставалась на одном месте дольше нескольких недель. Поначалу я наслаждалась этой свободой. Я не скучала ни по «Ивану», ни по «Воскресению». Я чувствовала, что сбежала из тюрьмы, которую сама же и создала. Я была свободной женщиной – или, по крайней мере, настолько свободной, насколько это вообще возможно для человека в моей ситуации.

Затем я узнал о гибели родственников активистов «Воскресения» в России. Я прочитал о семье Ивана. Мне захотелось связаться с ним, протянуть руку помощи и утешить его. Я знал, что это российский метод, и, конечно же, заметно, что, хотя число акций «Воскресения» по всему миру продолжало расти в последние два года, в Москве, Санкт-Петербурге и…

В других местах Российской Федерации они прекратились.

Москва получила то, чего хотела. Если вам всё равно, что думает другая сторона, если у вас нет моральных принципов или чувства общей человеческой ответственности, возможно всё. Это один из уроков, которые мы усвоили за последние несколько лет, верно? Лжецы и задиры из альтернативных правых, апологеты Национальной стрелковой ассоциации, обжоры корпоративного мира обрели новый голос, новую поддержку со стороны широких масс. Они воодушевились. Они подумали: «Мы можем делать, что хотим. Мы можем распространять ложь, мы можем распространять ненависть, мы можем распространять страх. Нам плевать на последствия». Москва лишь добавила к этому садистский оттенок: «Мы получаем удовольствие от уничтожения наших врагов и накопления власти».

Когда я услышала новость о гибели самого Ивана, я не поверила. Я закричала. Не помню ничего, кроме того, как упала на колени и проплакала несколько часов. Моё горе было безутешным. Я знала, что Иван стал военизированным деятелем, что он планирует нападения, взрывы и так далее. Я не думала, что он будет настолько глуп, чтобы попытаться создать собственное устройство.

У него были люди для этого. Люди, которых он знал и которые могли помочь в таких делах. Погибнуть при изготовлении самодельной бомбы – это было трагично, глупо и унизительно. Поэтому я, конечно же, винил русских. В какой-то момент мне показалось, что за этим стоят и Агентство, и Москва. Агентство, или Москва, или даже Служба. Кто знает? В тайном мире любой способен на всё.

Я также сожалею о Заке Кёртисе. Мы работали вместе. Я хорошо его знал. Он был порядочным человеком с добрыми намерениями. Он был лучшим из нас. Есть вещи, которые я сделал, выбор, действия, которые я предпринял в те первые месяцы движения, о которых я сожалею. Я не был ангелом. Одна из газет сравнила меня с Ульрикой Майнхоф, что было нелепым и ленивым журналистским подходом. Я никогда не был членом военизированной организации. Я никогда не стрелял из пистолета и не подкладывал бомбу. Но я был злобным, порой жестоким. Зак был лучше этого.

Чистее. Он присоединился к «Воскресению», потому что верил в силу индивидуального поступка. Я верил, что один человек может изменить мир своими поступками, пусть даже и незначительными.

У Зака была любимая аналогия. Он говорил: «Воскрешение будет похоже на воздействие камер видеонаблюдения на преступников».

Если вор знает, что его ограбление магазина или нападение на беззащитную пожилую женщину будет зафиксировано камерой видеонаблюдения и передано в полицию для судебного преследования, он прекращает грабить магазин. Он не нападает на пожилую женщину.

Внезапно он становится ответственным . «Он начинает думать о своём поведении и исправляться ». Это всё, чего хотел Зак. Изменённое поведение. Большая ответственность. Вы скажете, что я был наивен, возможно, даже заблуждался, но я действительно думал, что со временем

Воскрешение принесло бы своего рода возвращение к элементарной человеческой порядочности.

Мы говорили о Ките. Это я могу сказать вам с абсолютной уверенностью. До Марракеша я никогда не слышал о CK.

Кэррадайн. Я никогда не читал его книг и не видел фильма, снятого по его роману. Он шутил, что фильм…

«апокалиптически плохо». Его работа и карьера прошли мимо меня. Я ничего не знал о нём лично. Это правда. Я не общался с Робертом Мантисом больше года. Вы предположили, что Мантис мог мне о нём рассказать. Как он мог?

Как это возможно? Никто из вас не имел ни малейшего представления, где я.

OceanofPDF.com

17

Организаторы фестиваля отправили Кэррадину адрес риада в самом сердце старого города. Он должен был остановиться на две ночи. Хотя его таксист утверждал, что родился и вырос в Марракеше, быстро стало ясно, что он не ориентируется и ещё меньше представляет себе, где находится отель. Трижды пересек Медину, Кэррадин в конце концов воспользовался своим iPhone, чтобы точно определить местоположение риада – здания в Касбе. В машине не было кондиционера, и к тому времени, как он прибыл по адресу, он был весь в поту. Известный американский писатель стучался в неприметную деревянную дверь, наполовину скрытую между пекарней и импровизированным киоском, торгующим чистящими средствами. Кэррадин рассчитался с водителем. Он едва успел вытащить сумки из багажника, как такси с визгом уехало, оставив его стоять на обочине шумной, пыльной улицы под ярким послеполуденным солнцем. Кэррадин перешел дорогу и последовал за американцем в здание, закрыв за собой дверь.

Это был настоящий оазис. В мгновение ока шум и жара Касбы стихли. Кэррадин прошёл по узкому коридору к стойке регистрации, где молодой марокканец обслуживал гостя. Оба говорили по-арабски. Присмотревшись, Кэррадин узнал в госте ирландского писателя Майкла Маккенну, получившего престижную премию за свою последнюю книгу. Из боковой двери появился приветливый француз средних лет с аккуратно подстриженной козлиной бородкой и представился владельцем отеля.

Через пять минут Кэррадайна зарегистрировали и проводили в его номер на краю красивого, вымощенного плиткой дворика с фонтаном в центре. Единственными звуками были пение птиц и шум падающей воды. Он оставил сумки в номере и осмотрел остальную часть здания, пройдя под рядом изысканно резных мавританских аркад, открывающих вид на темные, уединенные комнаты, обставленные кожей и красным деревом. Женщина в темно-зеленом бикини…

Он потягивал мятный чай под зонтиком у длинного прямоугольного бассейна. По обеим сторонам бассейна росли апельсиновые деревья с плодами. Под ними аккуратными рядами стояли обеденные столы, покрытые белыми льняными скатертями. Кэррадин чувствовал себя так, словно попал в туристический буклет для сверхбогатых.

«Наслаждаетесь?»

Я обернулся. Вопрос был адресован другому гостю, знаменитому историку с копной крашеных светлых волос, которого Кэррадин узнал по телевизору. За ним, стоя небольшой группой на краю выложенной плиткой колоннады, стояли ещё несколько писателей и учёных с фотоаппаратами и бутылками воды в руках. Кэррадин предположил, что они вернулись с экскурсии. В обычных обстоятельствах он бы подошёл к ним и представился, но после всего, что произошло в Касабланке, он почувствовал странную отчуждённость от своих коллег-писателей. Писатель или шпион? Он не был ни тем, ни другим.

Он вернулся в свою комнату и начал распаковывать вещи.

Он проснулся полчаса спустя, полностью одетым, заснув на кровати. Он посмотрел на часы. Было почти шесть часов. Я искал сейф в номере, чтобы оставить флешку и посылку для Бартока, но не доверял маленькому металлическому ящику в шкафу с простым ключом. Если бы он попал под подозрение, его номер обыскали бы, а конверт нашли бы за считанные минуты. Приняв душ и переодевшись, Кэррадин вместо этого отнес посылку и флешку на стойку регистрации и оставил их вместе со своим паспортом в сейфе отеля. Сотрудник выдал ему чек на вещи, которые он положил в бумажник. Я выпил эспрессо в обеденной зоне, прежде чем покинуть риад, чтобы исследовать Марракеш. Он хотел найти Барток, даже если его надежды найти ее были ничтожно малы. Мантис рассчитывала на то, что она появится на фестивале, но также была малая вероятность того, что Барток выйдет на прогулку вечером, когда спадет сильная жара марокканского дня, и рискнет быть замеченной, когда будет искать место, где можно поесть.

Выйдя на улицу, в хаос Касбы, Кэррадин осознал масштаб стоящей перед ним задачи. Во всех направлениях двигались сотни пешеходов; это было похоже на вид на переполненный железнодорожный вокзал.

Час пик. Тротуары были настолько переполнены, улицы настолько забиты машинами, автобусами и велосипедами, что разглядеть лицо Барток было бы невозможно, даже если бы она оказалась в Медине. Почти все женщины Кэррадайна, которых он видел, – как местные, так и иностранки – были покрыты шалями или шляпами. Барток знала, что за ней охотятся, и, возможно, именно поэтому выбрала мусульманскую страну: она могла скрыть свою внешность от объективов далёких дронов и спутников, а также от любопытных глаз тех, кто, как Кэррадайн, был послан на её поиски.

Он бродил по Касбе больше часа. Он увидел мать в вуали и её детей в лохмотьях, просящих милостыню на обочине дороги. Рядом с ними стояла табличка с надписью на французском и английском языках:

« Сирийская семья нуждается в помощи ». Он увидел богато украшенную зелёно-белую повозку, которую тащила по забитым улицам голодная лошадь, молодую пару, целующуюся на заднем сиденье. Он заметил расписанные вручную чайники и деревянные шахматы, группы женщин, сидящих на пластиковых стульях и предлагающих туристам татуировки хной. Однако он не увидел ЛАСЛО.

Кэррадин дважды доставал крошечную, мятую фотографию Бартока, чтобы вспомнить его лицо; он уже начал сомневаться, что узнает её, даже если она встретится ему на фестивале на следующий день. Около половины восьмого он отказался от своих бесплодных поисков и устроился в ресторане на краю площади Ферблантье, открытой площади к югу от Касбы, полной детей, играющих в последних лучах солнца. Он заказал спагетти болоньезе с итальянской страницы иллюстрированного меню и быстро разгадал кроссворд для «Таймс» на своём iPhone.

Как раз когда Кэррадайну принесли еду, за соседний столик села пожилая пара, положив шляпы, путеводители и фотоаппарат Leica на ближайший к нему стул. Женщина, поразительно красивая, улыбнулась, открывая меню. Её муж отлучился в туалет, и она заказала ему пиво. Она достала брошюру литературного фестиваля и начала её листать.

«Ты уходишь?» — спросил Кэррадайн, перегнувшись через щель между их столиками.

'Прошу прощения?'

Он отложил вилку и повысил голос, перекрывая вопли призыва к молитве. У женщины был английский акцент, и на голове у неё был шёлковый платок.

«Вы собираетесь на литературный фестиваль?»

«Мы!» — ответила она. «А ты?»

Выяснилось, что женщина, представившаяся Элеонор Лэнг, была адвокатом на пенсии из Кентербери, которая путешествовала по западному Средиземноморью вместе со своим мужем Патриком. В Рамсгите у них была яхта, пришвартованная в марине Рабата, и они завершали трёхнедельную поездку в Марокко, которая включала в себя посещение Шефшауэна, Феса и Атласских гор. Патрик, энергично пожав руку Кэррадайну по возвращении за стол переговоров, был как минимум на десять лет старше Элеоноры и обладал лёгким обаянием и приятной внешностью человека, вероятно, заработавшего за свою жизнь немало денег и потратившего их как минимум на двух жён. Внешне он сильно напоминал Кэррадайну пожилого Кэри Гранта.

«Кит — писатель, который завтра выступит на фестивале», — сказала ему Элинор. Кэррадайн же возился со своим болонским соусом.

«Правда? Какие романы вы пишете?»

Они проболтали больше получаса, постепенно придвигая стулья друг к другу и делясь рекомендациями о местах для посещения в Медине. Кэррадин объяснил, что выступит на панельной дискуссии в два часа следующего дня. Элеанор заявила, что скачает всё, что когда-либо написала – «С моим Kindle это так просто!» – и пообещала, что они придут на её мероприятие.

«Тебе действительно не обязательно этого делать, — сказал ей Кэррадин. — В Марракеше можно заняться тысячами более интересных дел».

«Чепуха! У нас днём так жарко, правда, дорогая? Было бы здорово посидеть под кондиционером и послушать умную беседу».

«Дома ей этого почти не дают», — сказал Патрик, протягивая руку Элеоноре.

Кэррадин вспомнил о браке своих родителей. Время от времени он встречал пары, которые, казалось, были настолько довольны обществом друг друга, что ему хотелось завести собственные отношения.

«Где вы остановились?» — спросил я.

«Королевский Мансур».

Он не удивился. «Leica» была по последнему слову техники; Элеонора и Патрик носили свои наручные часы Omega; их яхта, Oyster 575, была построена по индивидуальному заказу тремя годами ранее. Они могли позволить себе пятьсот долларов за ночь в «Мансуре».

«Слышал, это приятно», – сказал он и выслушал Патрика, рассказывающего о своей карьере в рекламе и «второй инкарнации» в качестве застройщика. Разговор показался Кэррадину первым искренним, непринужденным общением с тех пор, как он покинул Лондон. Сначала ему пришло в голову, что это могли быть сотрудники службы безопасности, присланные присматривать за ним, и что встреча в ресторане была не случайной. Однако Элинор и Патрик казались такими расслабленными и счастливыми, а их легенда – такой неопровержимой, что Кэррадин быстро отбросил все сомнения. Было почти восемь тридцать, когда он оплатил счет и попрощался. Они обменялись номерами и договорились встретиться после дискуссии на следующий день.