«Могу ли я предложить попытаться убедить американцев принять импорт рыбы из европейских вод, не затронутых предполагаемым разливом ядерного топлива? Мы можем принять временный запрет на экспорт моллюсков, но полный запрет на экспорт рыбы в США представляется несколько драконовским».

У Элейн приятный хрипловатый голос, с тягучим, небрежным, протяжным акцентом, скрывающим ухмылку. Экзаменаторы всё время что-то пишут. Мне приходится действовать с предельной самоконтролем: каждая манера, каждый жест, каждая улыбка подвергаются тщательному изучению. Это поглощает все силы.

В обсуждении возникает пауза. Туман в голове полностью рассеялся, и в голове сформировалась цепочка идей. Нужно сказать что-то, чтобы стереть воспоминание о первом прерывании, создать видимость того, что я могу оправиться после неприятной ситуации. Вот мой шанс.

«С другой стороны…»

Огилви, черт его побери, начал говорить одновременно со мной.

«Извини, Алек», — говорит он. «Продолжай».

«Спасибо, Сэм. Я как раз хотел сказать, что, по-моему, в данном случае будет сложно отличить рыбу от моллюсков».

«Радиоактивное загрязнение есть радиоактивное загрязнение. У американцев очень ограниченное представление о Европе. Они считают нас маленькой страной. Наши воды, будь то Ла-Манш или Средиземное море, в сознании американцев географически связаны. Если загрязнён один, особенно радиоактивными отходами, то загрязнёны и все остальные».

«Я думаю, что это довольно покровительственный взгляд на Америку».

Это Элейн. Я совершил ошибку, приняв её за союзницу. Боковым зрением вижу, как Рауз и Пайман ныряют в свои убежища.

«Ладно, возможно, так и есть, но подумайте вот о чем».

Лучше бы это было хорошо, иначе мне конец.

«Любой длительный запрет на экспорт радиоактивных моллюсков в Америку быстро станет международным запретом. Никто не хочет есть заражённую пищу. Если мы не положим этому конец в ближайшее время, другие страны, даже в Европе, откажутся покупать моллюсков и рыбу из британских и французских вод. Это эффект домино».

Это воспринимается хорошо. Энн и хоббит почтительно кивают. Но Огилви решил, что молчал слишком долго. Он наклоняется вперёд, словно шахматный гроссмейстер, готовый сделать решающий ход в эндшпиле.

Он заставит меня выглядеть неэффективным.

«Интересный вопрос», — говорит он, вовлекая нас в свою сеть добродушия. Птица кричит о территориальной идентичности. «Это что, прямое противостояние между Соединёнными Штатами Америки и Соединёнными Штатами Европы?»

Хотим ли мы, как граждане Великобритании, видеть себя такими, как часть федерального государства?

Европа? Или мы слишком ценим свой суверенитет, свою прерогативу диктовать условия другим европейским государствам и миру в целом?

Это точная, точная, ни одной неровной линии. Он продолжает:

«Я предлагаю рассматривать эту проблему именно с этой точки зрения. Слишком много противоречивых европейских интересов, чтобы британцы могли эффективно вести кампанию. Мы должны сделать это с помощью наших европейских партнёров и выступить единым фронтом против американцев. У нас на руках много козырей. Наша главная проблема — Германия, и именно её нам предстоит решить. Как только они присоединятся, остальное приложится».

Это умный ход. Он заложил основу для обсуждения, дал ему чёткую отправную точку, от которой оно может развиваться и обретать определённую форму. Огилви, по сути, предложил возглавить дискуссию, и его лидерские качества не останутся незамеченными.

Энн поддерживает аргумент.

«Я не понимаю, почему мы должны представлять общеевропейское сопротивление Америке, как предполагает государственный служащий в этом документе».

Говоря это, она довольно энергично постукивает кончиком среднего пальца по распечатанному листу. Она не так хороша в этом, как Огилви, и знает это. Каждый её жест выдаёт это всем остальным, но какое-то тёмное упрямство в ней, какая-то ольстерская непреклонность не позволяет ей отступить. Поэтому она погружается всё глубже и глубже, притворяясь, что знает о вещах, которых едва понимает, изображая уверенность в себе, которой у неё нет.

«Говоря прямо, это проблема Франции», — говорит она, и голос её теперь взволнован. «Это французский завод по переработке ядерного топлива, — её язык несколько раз спотыкается на последнем слове, — «на котором течёт». Я предлагаю, возможно, с финансированием ЕС, знаете ли, провести окончательную проверку завода с американскими наблюдателями на месте. На месте. Если он окажется чистым, то нет причин, почему бы американцам не начать снова покупать европейскую рыбу. Если там течёт, мы требуем, чтобы французы это исправили. Затем мы пытаемся убедить американцев покупать рыбу и моллюсков из нефранцузских, незагрязнённых вод».

«То есть вы предлагаете нам просто бросить французов?» — спрашиваю я, просто чтобы мой голос был услышан, просто чтобы создать впечатление, что я все еще принимаю участие.

«Да», — нетерпеливо говорит она, почти не глядя на меня.

«В этом решении есть проблема».

Огилви говорит это спокойным тоном семейного врача.

«Что?» — спрашивает Энн, явно обеспокоенная.

«Завод был построен в 1978 году при совместном сотрудничестве Великобритании, Франции и Нидерландов».

Это всех сбивает с толку. Никто не вспомнил об этом из распечатанного листа, кроме Огилви, который с радостью доносит этот факт до впечатлённых экзаменаторов через всю комнату.

«Да, я забыла об этом», — признается Энн, и это ее чести ради, но она должна понимать, что ее шанс упущен.

«Я всё ещё думаю, что Энн права», — говорит доблестный хоббит. Он, конечно, слишком добр, чтобы быть втянутым в это. «Французский объект должен пройти тщательную проверку с участием американских наблюдателей. Если там есть утечка, мы все должны её устранить сообща и быть совершенно открытыми. Но я подозреваю, что всё в порядке, и эти американские заявления лицемерны».

В тесном, тёмном классе последнее слово звучит вымученно и претенциозно. Лицо Энн залилось краской, а рука, в которой она держит ручку, дрожит. Огилви медленно продвигается вперёд.

«Давайте посмотрим на это так, — говорит он. — Мы не знаем всех фактов. Мы знаем лишь, что американцы играют в игры. И, на мой взгляд, лучший способ справиться с тираном — это ответить ему тем же».

«Что вы предлагаете?»

«Я считаю, Алек, что если американцы собираются прижать нас, то и мы, в свою очередь, должны прижать их».

Им это понравится. Мы должны играть жёстко. Мы должны быть способны на пару трюков. Огилви бросает взгляд на Рауз, затем снова на хоббита.

«Мэтью, судя по всему, вы знаете об объемах импорта и экспорта рыбы и моллюсков между Великобританией и Америкой».

Польщенный хоббит говорит: «Да».

«Ну, я подозреваю, что американцы экспортируют в Европу значительно больше рыбы и моллюсков, чем мы им. Так ли это?»

«Сразу приходит на ум, да, в три раза больше», — отвечает Хоббит.

Пока что это только их разговор, и наблюдать за этим впечатляюще. Огилви преподаёт нам всем урок управления людьми, как заставить маленького человека чувствовать себя хорошо. Над верхней губой хоббита выступила капелька пота, лёгкий облачко нервов, но в остальном он совершенно не смущён. Он просто выдавливает слова, с удовольствием говорит.

Факты. Возможно, даже наслаждается. Огилви оперся локтями на стол, сцепил пальцы и поднял их к смуглому лицу.

«Значит, запрет на импорт американской рыбы и моллюсков ударит по ним еще сильнее?»

«Теоретически», — говорит Элейн с пренебрежением в голосе.

«Конечно, — говорит Огилви, прерывая ее прежде, чем она успевает сказать ему, насколько неэффективным было бы торговое эмбарго с Соединенными Штатами, — я на самом деле не думаю, что нам придется зайти так далеко, чтобы ответить на их запрет своим собственным».

Он хочет показать Раузу и Пайману, что он видел ситуацию со всех сторон.

«Ключ к этому, как я уже говорил, — немцы. Если нам удастся привлечь их на свою сторону, и пока будут решены все проблемы с перерабатывающим заводом, я не могу себе представить, чтобы американцы продолжали выдвигать свои требования. Важно, чтобы мы показали, что противостоим им».

Пришло время украсть несколько идей у Огилви, пока он не убежал.

«Камень преткновения — это производитель автомобилей. Мы должны убедиться, что этот контракт будет заключён и будет реализован. Заодно мы могли бы предложить немцам что-то поощрительное».

«Что это за подсластитель?» — спрашивает Элейн. Она тянет на слове «подсластитель», словно это самое абсурдное слово, которое она когда-либо слышала.

«Продайте им что-нибудь. По выгодной цене. Или мы могли бы купить больше их экспортных товаров».

Это звучит смиренно и невежественно. Очевидно, я не продумал всё как следует. Но Огилви выручает меня, соглашаясь с таким энтузиазмом, которого я не ожидал. По иронии судьбы, это приводит к серьёзной ошибке. Он говорит:

«Мы могли бы предложить скупку немецких марок, чтобы на короткое время повысить их стоимость по отношению к фунту».

Это нелепо, и Элейн говорит ему об этом.

«Попробуйте сами. Вам пришлось бы получить огромную услугу от казначейства, чтобы добиться чего-то подобного».

Она произносит это тоном, полным усталости и переживаний, и на мгновение Огилви оказывается в тупике. Его квадратная челюсть дрожит от унижения, и мне доставляет лёгкое удовольствие наблюдать, как он справляется. Важно не упустить эту возможность. Заткни его.

«Я согласен с Элейн, Сэм. Мы не должны перекладывать ответственность на другой департамент. Трудно, не зная подробностей о наших других переговорах с немцами, определить, как именно мы можем действовать».

о том, чтобы убедить их встать на нашу сторону. Возможно, в этом даже нет необходимости по двум причинам. Первая уже была ясна. Французский завод может быть на самом деле безопасен, а американцы могут действовать незаконно. Если это так, то мы вне подозрений. Но если переманить немцев на нашу сторону всё же окажется необходимым, мы могли бы попробовать другую тактику.

«Да, я…» Энн пытается схватиться за пол, но я не собираюсь, чтобы меня прерывали.

«Если бы я мог закончить. Спасибо. Если нам удастся убедить большинство других европейских государств сформировать единый фронт против американцев, немцы не будут рады изоляции. Возможно, они не хотят, чтобы их считали спорящими с Соединёнными Штатами, но в то же время они не захотят, чтобы их европейские партнёры считали, что они заключают нечестивый союз с Америкой. По сути, мы можем заставить их замолчать».

«Нельзя недооценивать немцев и их влияние, — бормочет Хоббит. — Никто здесь не хочет признать правду: немцы — доминирующая экономическая сила в европейской политике. По сути, они наши хозяева».

Меня это раздражает.

«Ну, если это то, чему вас учат на курсе по европейским делам в Уорике, я не подпишусь».

Элейн, Пайман и Рауз фыркают от смеха. Я побеждаю, я справляюсь. Щёки хоббита красиво нарумянены. Он не может придумать, что ответить, поэтому я продолжаю.

«Представление о немцах как о господствующей европейской расе является надуманным.

«В ближайшие несколько лет их экономика замедлится, безработица стала хронической после объединения, а дни Коля сочтены».

Я прочитал это в журнале The Economist.

«Давайте не будем отклоняться от сути», — хочет вернуться Огилви. «Давайте поговорим о том, как привлечь на свою сторону испанцев и датчан».

Внезапно Энн чихнула, громко и громко, прикрывая ладошкой лишь наполовину. В стереосистеме мы с Огилви говорим: «Будьте здоровы!», а он добавляет:

«Ты в порядке?» Энн, не из тех, к кому можно относиться снисходительно, теряет бдительность и говорит:

«Ага», – с угрюмым безразличием. Её голос с кислым акцентом звучит нетерпеливо и избалованно. В этот короткий миг мы все видим её такой, какая она есть на самом деле: крепкий орешек со стальными амбициями, ищущий билет в один конец до Лондона и лучшей жизни. Вслед за этим Огилви плавно уходит, с большой деловитостью рассуждая о том, как привлечь испанцев и датчан «на борт». Время идёт, секундомер приближается к нашему тридцатиминутному лимиту, и он…

ушел более или менее один, изредка вмешиваясь в дела Хоббита, чьи познания в уставах Европейского Союза столь же обширны, сколь и утомительны.

Он, должно быть, лучший ученик в Уорике. Энн, по большей части, замкнута в себе и не соглашается просто ради того, чтобы не согласиться. Элейн почти не разговаривает. С моей точки зрения, я достаточно сделал, чтобы угодить экзаменаторам, как своими словами, так и своим поведением – прямолинейным, но уважительным по отношению к другим кандидатам. Мне также кажется, что Огилви и Хоббит бьют мёртвую лошадь. Большинство пунктов, которые должны были быть высказаны, уже были высказаны достаточно ясно и чётко. Тем не менее, будет неплохо, если я попытаюсь подвести итог.

«Если позволите, Сэм, я прерву вас, потому что у нас мало времени, и я думаю, нам следует попытаться прийти к какому-то заключению».

'Абсолютно.'

Он даёт мне слово. Не облажайся.

«Думаю, мы рассмотрели большинство аспектов этой проблемы. Судя по последним десяти минутам, мы в целом пришли к согласию относительно дальнейших действий».

«Какое именно?» — холодно спрашивает Энн.

«Нам необходимо, как вы отметили в самом начале, выступить единым фронтом против американцев. Мы должны провести окончательные испытания на французском заводе. Если потребуется, мы должны договориться с немцами, чтобы привлечь их на нашу сторону».

«Мы никогда не говорили, как мы собираемся это сделать». Манера, в которой Элейн это говорит, когда до конца остаётся меньше минуты, подразумевает, что это в значительной степени моя ответственность.

«Нет, мы этого не сделали. Но это не должно нас беспокоить. Я думаю, немцы вряд ли сделают что-то, что подорвет ЕС».