На восток от ладного, как забавная игрушка домика управляющего имением, почти на том самом месте, где в настоящее время возведены корпуса частных гаражей, стояли другие корпуса — оранжереи. Их было несколько каменных, под стеклянной кровлей, хорошо утепленных, с достаточно субтропической влажностью воздуха. В этой атмосфере хорошо созревали абрикосы, персики, виноград и даже ананасы. На стеллажах вдоль стены и даже на влажном земляном полу всегда стояло много всевозможной глиняной посуды, в которой, должно быть, выращивались саженцы, а быть может, цветы и рассада.

Оранжерейное хозяйство сохранялось и в те, первые годы пребывания в усадьбе Нижегородского кадетского корпуса. А руководство специализированного учебного заведения так бережно сохраняло выращенные здесь плоды, что даже нам «приготовишкам» не раз доводилось наслаждаться этим «заморским» десертом в столовой за ужином или обедом.

Оранжереи стояли как раз на границе, откуда начиналось садово-огородное хозяйство. Оно было развернуто на большой площади наиболее плодородной земли. И завершалось где-то на уровне Ивличевых ворот, там, где крепостная стена продолжалась в направлении к Юринскому озеру, но уже высоким тесовым забором.

Земельный массив надежно был защищен с севера крепостной стеной, а по всей длине ее, вплоть до ворот плотника Г. Ивличева, мощно поднималась березовая роща. Где-то на южной опушке этой рощи, недалеко от пахотной межи стоял одноэтажный белый кирпичный (покрашенный) дом на три или четыре квартиры. В нем жили с семьями садовник, овощевод, возможно, и другие специалисты земледелия.

Фруктовый сад был отделен от овощных плантаций глубокой поперечной канавой, обсаженной кустарниками.

На середине плантации овощных культур, стояла высокая, обшитая белым металлом башня—здесь, в широкой зацементированной траншее приготовлялся силос из кормовых культур и послеуборочных остатков.

Силос — это было ведь в начале 20-х годов! А у Шереметева еще и раньше. Хорошо приготовленная силосная масса загружалась в башню.

На овощных плантациях выращивалась капуста, морковь, столовая и кормовая свекла, много других овощей и зелени. Культуры были высокого качества, весь урожай их складировался тут же в специальных хранилищах.

С южной стороны плантации была проложена глубокая защитная канава, по обоим бортам ее стояла плотная живая изгородь из колючего боярышника. Возле канавы находился длинный одноэтажный кирпичный цейхгауз — так называлось это помещение, когда в усадьбе размещался кадетский корпус. У Шереметева он, вероятно, назывался иначе. Это были просто склады для хозяйственного инвентаря, семян и других припасов.

Если цейхгауз располагался параллельно защитной канаве, то рядом с ним стояло еще одно кирпичное здание, торцевой стороной обращенное к канаве. Здание было очень высоким, с крутой и острой готической крышей. Он на несколько десятков метров вторгалось в парковую зону. На его месте сейчас стоит детский «Теремок».

А было оно всего лишь сенным складом. Здесь прессовалось сено, тюки его аккуратно укладывались под самую крышу обширной каменной емкости.

Сад находился на восточной части массива. Он был еще молод, хорошо ухожен и давал неплохие урожаи яблок разных сортов, груш, косточковых плодов и ягод.

Кстати, все это хозяйство сохранилось в неприкосновенности и при кадетском корпусе и весь урожай шел на кормление воспитанников.

Юринским ребятам, которые проживали у себя дома, а не в интернате, кадетского корпуса, ежемесячно выдавался сухой паек. В те голодные годы это значило много не только для воспитанников, но и для его домашних. Кадеты старших классов в нужное время принимали участие в уборочных и других работах на плантациях.

В 1926 году после катастрофического наводнения весь этот сельскохозяйственный массив, включая и оранжерейные корпуса, был передан в распоряжение местных властей для переселения сюда жителей из затопляемых улиц поселка. Теперь — это Парковая улица Юрина, застроенная панельными трехэтажками.

И только, как памятник о прекрасном уголке облагороженной природе, щедро отдававшей свои плоды, стоит белокаменный цейхгауз, давно уже перестроенный под начальную школу для малышей. Хорошо, что его не снесли, как поступили с его соседом — островерхим, как готический храм сеновалом, в котором можно было при скромных затратах развернуть спортивный зал для молодежи поселка.

Многих гостей Юрино, да, пожалуй, и самих юринцев удивляет необыкновенная прочность и красота старых «буржуйских» особняков с оконными наличниками, украшенными, искусно сработанными кирпичными кружевами. Конечно, их строили мастера высокого класса. Вот они и красуются. Некоторые здании выстояли не менее 150 лет! А они все такие же красивые, такие же прочные и гордые, а стены из красного кирпича даже не утратили своей естественности природной краски. Удивительно!

Шереметевская усадьба, замок, церковь Михаила-Архангела, они тоже построены из того же юринского лапотного кирпича, который вручную формировали в Большой быковской и Малой заовражной гати, подсушивали в тесовых кирпичных сараях, и там в гати обжигали кирпичи в специальных обжигательных печах — горнах.

Столь же прочны, красивы и долговечны были полянские горшки, крынки для молока, корчаги для пивоварения и даже детские игрушки.

Так откуда же появился этот юринский красно-кирпичный феномен, который и до сих пор не поддается разгадке и потому юринские жители из года в год ездят куда-нибудь за водохранилище за силикатным кирпичом, который от первого же дождя превращается в песок?

Старокирпичное производство и гончарное дело в Юрине давно разрушено. Не осталось и мастеров — умевших формировать кирпич и крутить гончарный круг.

Республиканские строительные структуры не заинтересованы ни юринскими гончарными изделиями, ни твердым, как горный камень кирпичом. А правительству Марий Эл и тем более. Для них это слишком дорого, а для юринцев... Черт догадался поселить их, на этих разбойничьих островах!

Но все-таки в чем секрет юринского красного кирпича?

Оказывается, как говаривали старые, многоопытные мастера, Юрино стоит на мощных пластах таких глин, на сырьевой основе столь высокого качества, что здесь можно ставить современную фабрику и выпускать даже фарфоровую посуду царских стандартов и редкостной музейной красоты. Это же утверждал и наш земляк, известный художник-керамист Павел Михайлович Кожин, и даже обещал личную помощь юринским гончарам.

Проверял ли кто-нибудь эту удивительную гипотезу, способную круто развернуть колесо промышленного производства в Юрино? Пожалуй, нет. Ведь почти все эти площади (Большая и Малая гати) давно застроены жилыми домами и бараками, а обитатели этих домов слушают лягушиные концерты, которые временами раздаются из подполья.

Здесь есть над чем подумать и геологам, и почвоведам, и химикам. Конечно, не формально, не для галочки и не при помощи бумажной суеты, а заинтересованно, умно и честно!

* * *

В начале было уже сказано об экологической стороне кустарного кожевенного производства. Правда, чистым его не назовешь. Сырье (овчины) шли ведь сюда с далекого юга, и кто знает, насколько благополучны, в смысле болезней животных далекие те края.

Сибирская язва, например, не раз бывала «гостьей» среди юринских кустарей.

Овечьи кожи давали не только рукавицы, бахилы и кожаной обуви разных фасонов, она давала прекрасную шерсть, пеньку, кассовое сырье, материал (рога и копыта) для галантерейной промышленности.

Кустарниковое корье после 3-х—4-х недель нахождения в соку дубильных чанов, использовалось на корм скоту. Сочное, мягкое и еще теплое дробленое корье чуть-чуть посыпали отрубями и коровы охотно поедали его.

Дубовое и еловое (уже использованные в производственном процессе корье) хорошо просушивали на солнце и топили в избах «подгонки», «буржуйки» и т. п.

Подзол — великолепный, не уступающий цементу раствор, — использовался для кирпичной кладки. Все старые кирпичные особняки в Юрино стоят на подзольном растворе.

Промытая и просушенная пенька (остатки шерсти после острижки овчины) использовалась, как сырье, для изготовления войлоков и кошмы.

Практически все шло в дело, и потому водоемы не представляли опасности ни животным, ни человеку.

Все давало доход, а людям — работу.

* * *

В наши дни нельзя уже с абсолютной точностью сказать, какая духовная вера первой появилась среди жителей юринских островов. Западные миссионеры и в те далекие времена, пожалуй, еще и не догадывались о существовании Юрина, да и добраться сюда было не так легко — можно было и голову потерять где-нибудь в прибрежных дубравах.

Первыми, вероятно, появились язычники и идолопоклонники, до смерти боявшиеся басистого грома, извергающего из темной пучины «огненные стрелы», страшились протяжного воя и голодного рычания зверей и даже собственных сновидений...

А время, как и прежде, струилось, текло, играло на волжских перекатах прозрачно-светлыми водами. Вот тогда-то и прибились к здешним лесным раменам голодные и страшно гонимые раскольники, проповедники истинной «древлевой» на Руси веры.

И, пожалуй, только один нижегородский писатель и государственный чиновник по расколу «Мельников-Печерский», глубоко изучивший жизнь и быт в раскольнических поселениях на Керженце, знал, что и на соседних песчаных Юринских островах, в Приветлужских дубравах густо и бедно ютится все та же Керженская братия. Но он обошел их своим прозорливым вниманием — оставил в покое. Зато других искателей «грешных душ» было в достатке.

Пришло время и Юрино стало не по своей воле (а всякая власть, как известно, от Бога), собственной вотчиной Желтоводского (Макарьевского) монастыря.

К этой поре здесь уже было довольно людное поселение, хотя оно, может, пока и не имело собственного имени. Здесь на песчаных дюнах сперва водрузили дубовый крест с медным распятием Христа. Крест, прожив свой век, заеденный древесным червем, он покосился, припал к земле и погребен был прибрежным песком. Чуть повыше поставили малую часовенку из зернисто-серых речных камней. И ей, часовне, поклонялись люди.

А в 1770 году на это место собрался народник со всей островской округи и порешил воздвигнуть под «Маковкой» — (так стали называть берег старицы — большого озера) церковь во имя спасителя Михаила-Архангела. Вот с тех пор Юрино получило звание села и еще одно более важное прозвание: «Юрино-Архангельское» для того, чтобы отличить его от других и селений с таким же названием (В Нижегородской губернии было еще два села Юриных).

Церковь была срублена на славу, на крепких, в два обхвата, смолевых столбах из вековых сосновых бревен. Рубили лучшие мастера плотницкого дела, собирали без единого гвоздя, заклепки, скобы, так как исстари рубили на Руси храмы. И голосисто-распевная звонница, и аккуратные маковицы, крытые осиновой дранкой — все чин по чину.

Долго и исправно служила прихожанам эта деревянная церковь, но время и для нее обозначило красную черту.

В 1913 году последний юринский помещик П. В. Шереметев обратился к нижегородскому епископу за благословением на реставрацию «Старого храма, покровителя села Юрино». Но жизнь уже неудержимо шагала к войне, и реставрация не состоялась.

В старой бревенчатой церкви еще иногда, в какие-то особые дни проводилась служба. Но в основном она использовалась, как хранилище церковной утвари, старинных «древнего» письма икон, предназначенных к реставрации, рукописных старославянских церковных книг.

Под Маковкой у церковных стен были захоронения — небольшое кладбище, огражденное деревянным забором. Мне запомнились несколько белокаменных надгробий на могилах, расположенных справа и слева от алтаря. Их было не более десятка с эпитафиями. Все одинаковой формы, тесаный белый камень (1,5 м. длины, высота над землей примерно 50 см.) Чьи это были могилы, сказать затрудняюсь.

Этих надгробий давно уже нет там, а «Маковка» стала значительно ниже по высоте и сравнялась с прилегающей к ней площадью.

Лето 1920 или 1921 года было засушливым и очень знойным. Даже ночью не было никакого спасения от духоты и жары, живительного дыхания Волги не ощущалось.

И вот в одну из таких жарких и тихих ночей вдруг загремел своей набатной мощью вечевой колокол новой каменной церкви, где уже несколько лет проходила служба. А затем над Маковкой вспыхнуло и разлилось в темной летней ночи зарево, осветившее все вокруг. Чуть позже его было уже видно даже в дальних от Юрино деревнях и на лесных кордонах. На улицах появились толпы пожилых людей с иконами, с крестами. На базарной площади, на близлежащих к Маковке улицах и переулках бестолково суетился народ, бегали, кто с ведрами, кто с баграми и топорами, с лопатами. Люди что-то кричали, на подворьях дико ревел скот. Все безумство сельской паники кружилось и беспомощно охало здесь перед жарко пылающей церковью. Двести бочек воды и столько же простодушно хрипящих пожарных насосов ничего не могли сделать — их слабые водяные струи даже порой не достигали очага пожара. Огонь перекинулся уже на соседние дома, горели сараи, палисадники, деревья. Просохшие за столетия до каменного звона смолевые церковные бревна горели с каким-то яростным воем, словно это был не привычный и всегда необходимый человеку огонь, а неземное чудовище, проголодавшееся за долгую жизнь и теперь пожиравшее все на своем пути.

А когда пламя поднялось как огромная свеча на уровень большого, главного креста храма, юго-восточный ветер поднял в воздух мириады искр, и тогда на недосыпаемой большой высоте образовалось нечто напоминавшее млечный путь, протянувшийся через все село. Большую часть до деревни Быковка и далее. Летели не только искры, но и целые головешки. Мы, мальчишки и взрослые парни бегали по крышам своих и соседних изб и сараев, набитых сеном, с ведрами воды, которые нам едва успевали подавать на веревках. Плескали и заливали те места дряхлых тесовых крыш, куда упала головешка или малая искра.