В рабочий сезон у Галиных числилось наемных работников не более 10 человек, не считая надомников. К рабочим относились здесь доброжелательно: заработанные деньги выплачивали каждую неделю — это я хорошо знал, потому что мой отец когда-то работал у них закройщиком. Что касается более близкого общения, даже с близкими соседями они избегали. Семья отличалась абсолютной трезвостью, неразговорчивостью, никаких тяжебных, а тем более скандальных историй как в самой семье, а равно и с рабочими у них не случалось. Не помню, чтобы кто-нибудь даже из близких соседей бывал в их доме, как и они у соседей. Такая была отчужденность и замкнутость Галиных (Борисовых). Опасались видимо огласки своих капиталов.

Рядом с поликлиникой и до сих пор стоит старый бревенчатый дом, он достаточно близко примыкает к Галинскому особняку, кстати, изуродованному в последние годы пристройкой, грубо нарушивший весь архитектурный ансамбль: кому-то пришла в голову неграмотная идея понизить на целый этаж эту пристройку, возведенную из белого силикатного кирпича. Абсурд, каких в Юрине, к сожалению, не мало встречается.

Итак, вернемся к бревенчатому дому на две квартиры — он принадлежал большой рабочей семье Александра Андреевича Лосева. В наше время в его передней половине живет одинокий инвалид, внук его, Павел Лосев. Вторая половинка дома была в свое время продана Немцеву.

О Лосевых необходимо сказать более подробно. Глава семьи Александр Андреевич Лосев, рабочий по профессии, являлся первым Председателем Юринского Совета рабочих и солдатских депутатов. Беспартийный, высоко порядочный человек, в его семье было пять сыновей и четыре дочери. Дружная рабочая семья. Никто в Юрине не тачал голицы с такой, почти механической быстротой, как это делала их мать Мария Ивановна. Бывало, накинет жилетку на одно плечо, рука в рукаве прибежит к нам (тихо она не умела ходить), прибежит и тотчас же садится за работу: шьет, тачает, и, не переставая, что-нибудь рассказывает. Бабы удивлялись неистощимой энергией и рабочей сноровкой Марии Ивановны.

Для меня наиболее заметным и в известной мере талантливым в семье Лосевых был Павел, года на два старше меня. Великий выдумщик и фантазер, часто очаровывал нас, мальчишек, своими удивительными идеями и особенно политиканством. В чтении он был не разборчив: читал много книг и газет, умел рисовать, особенно карикатуры...

Семья была большая, но назвать ее счастливой увы... Какой-то тяжелый рок господствовал над их домом. Старший сын Михаил погиб или пропал без вести еще в войну 1914—1918 годов, его портрет в солдатской форме и с траурной лентой всегда висел в передней избе. Остались только Александр, Леонид и приемная дочь Люба — все другие уже невестами и женихами, один за другим умерли от чахотки, которая жестоко свирепствовала в те годы, не щадя ни бедных, ни богатых.

Александр Андреевич Лосев вскоре ушел из политики, после разыгравшегося политического фарса, едва не стоившего ему жизни. Он опять вернулся работать в цех, но рабочие избрали его Председателем промартели «Самодеятельность», которая находилась в доме Федора Смыслова (районная библиотека), и тут он сидел не только в конторе — работал в цехах. «Самодеятельность» работала довольно успешно, но пришло время, начали объединять все промартели в единый «Комбинат», что из этого получилось уже известно.

Последние годы жизни Александра Андреевича неожиданно были связаны с баптистской религией, неизвестно откуда появившейся в консервативно-догматическом православном селе Юрине.

* * *

В мае 1930 года мы — я и Саша Тараканов — двое неразлучных школьных друзей, не слишком задумываясь над последствиями, покинули родное село Юрино и отправились на поиски птицы-счастья. Удалось ли поймать нам ее? В известной мере, пожалуй, да, только не поймать — такое вряд ли кому удается, — нашли и подобрали, может по единому золотистому перышку этой птицы. А больше, однако, ничего и не надо: пришла такая жестокая и опустошительная война, а мы живы, этого мало? Разве это не птица счастья? Живы!..

Но Юрино всегда оставалось в наших сердцах: ни горе потерь военных друзей, ни редкие минуты теплой радости, ни Матушка-Волга — ничто не заглушало светлую память о малой родине, о родных и близких, которые там остались. Никому не поверю, что он, покинув Юрино, уже с порога проклял и забыл о его существовании. Это неправда, ложная бравада. Кого бы из юринцев и где бы я не встречал, первый вопрос: «А

Как Юрино? Дышит ли, живет ли? Как Волга? Стоит ли замок — ох, какая это прелесть...»

Сейчас, уже на старости лет, я только полгода живу в городе, все остальное — в Юрине и остаюсь быть чем-то полезным ему.

Да разве можно забыть своих земляков, если каждый из них, кем бы ни был он — удивительная легенда, достойная художественного воплощения... Такое не забывается.

Вот многодетная бедная рабочая семья Николая Зотина, (уличное прозвище Дорочкины, Ширинкины). Старая покосившаяся изба Зотиных стояла на левом берегу Большого оврага (в наши дни здесь подворья Басовых и Тюриных), только «красные окна» Зотиной избы были обращены не на противоположную сторону улицы, а на конечную точку Прогона, будто там, где-то за Волгой, в кустарниковых дебрях Малый Жигулей, давно ждет эту семью великое счастье.

Глава дома Николай, невысокого роста мужичок с вечно всклокоченной бородой пепельного цвета, частенько запивал, а в голодные 20-е годы, неожиданно оставил семью, дом и отправился искать в неведомые края свой «Ташкент — город хлебный» — соскучился о сытой беззаботной и веселой жизни. В Юрино он возвратился уже во время нэпа. И столько рассказывал мужикам всяких былей и небылиц, особенно после стаканчика горькой, — возле него, на завалинку постоянно собирались любопытные послушать, как справно жилось ему у сартов (так тогда называли узбеков, таджиков и киргизов)». Верно сказываю, мужики: справно жилось мне, истинный крест, не вру. Сарты — они добрые, и опять же шибко полюбили меня. Их ты... даже взялись подыскать мне невесту, вот ведь как бывает. Только есть в этом деле, мужики, одна шибко серьезная штуковина, о какой вы и понятия не имеете. Обязательно надо вперед принять их магометанскую веру. Вот так. Как же говорю: вера у меня своя, православная, в церкви меня младенцем крестили, в святой воде купали. Я есть стал-быть, крещеный христианин. А они свое: ежели слышь, хочешь бабу иметь — соглашайся, у нас по-другому Аллах запрещает строжайше... Подумал, конечно, покумекал так и сяк, баба, она ведь не только хозяйка. Но дать свое согласие на такое не могу. Тут, мужики, мы опять же не все знаем... И домой, в Юрино, меня шибко потянуло».

Мужики, конечно, хохотали, как жеребцы и кричали: «Это надо еще поглядеть, Миколай, какой ты есть православный христианин...

Семья его жила трудно и скорее всего от неповоротливости и лени. Жена, Дорофея (Дорочка), даже теплой одежды не имела, потому и на люди почти никогда не показывалась. Бабы сказывали, что она постоянно болела и лежала на печи, махнув рукой на беспросветную жизнь свою.

Старшие сыновья тоже любили водочку, а вот младший — Николай Николаевич — умница, воздержанный и порядочный молодой человек. Он был не только совершенным трезвенником, но и как не парадоксально, работал в юринской казенке, заведовал винно-водочной лавкой. Но ни отцу, ни братьям не велено было сюда и носа показывать. Хороший был человек, Николай, жаль, что погиб на войне.

* * *

Две юринские улицы — Сборная и Прогон — улицы моего детства, память до сих пор хранит многие события, какие случались на этих улицах и, пожалуй, яснее всего изобилие.

Две юринские улицы — Сборная и Прогон — улицы моего детства, память до сих пор хранит многие события, какие случались на этих улицах и, пожалуй, яснее всего изобилие неповторимых образов их обитателей. Вот семья заводовладельца Василия Назарова. Небольшой завод его стоял не на овраге — отсюда он брал воду, технологические цеха размещались на подворье, площадь которого проходила через весь жилой квартал с юга на север от солнечного фасада. Сборной улицы до Ерзовки, как она сейчас называется, не помню. Хозяин Василий Назаров был не очень богатым, тихим и глубоко верующим старичком, исполнявшим сейчас бы сказали: «на общественных началах» — обязанности церковного старосты. Невысокого роста, седенький, ходил всегда в черном кафтане и в островских, как у богатого купца, лаковых сапогах. На заводе работала вся семья: 5 сыновей и одна дочь, наемных работников принимали только на сезонные работы, на пошив рукавиц и бахил.

Я хорошо знал младшего из сыновей Василия Назарова, Виталия, с которым мы дружили, а одно время вместе учились, пока он не бросил школу. Его больше тянуло не к образованию и знаниям, а к неким коммерческим играм. Очень нравился мне Петр, в 20-е годы он был уже парнем, работал где-то бухгалтером или счетоводом, а кроме того, увлекался художественной самодеятельностью, состоял членом драматического кружка при Народном доме. Высокий, крепко сложенный, сильный молодой человек. Однажды мне довелось играть с ним в спектакле «Красный бесенок» (автора соответствующей тому времени пьески не помню). Я играл главного персонажа «бесенка», а он — богатого распутного «снохача», моего деда, с которым «бесенок», разумеется, постоянно ведет борьбу, вроде Павлика Морозова, но без морозовского предательства.

Ставил спектакль и сам играл в нем бывший актер Нижегородского драматического театра, а в то время — преподаватель литературы и немецкого языка юринской средней школы Михаил Михайлович Лосев. Пьеса шла с неизменным успехом не только на юринской сцене в Портретном зале Шереметевского замка, но и в ближайших деревнях на школьных подмостках.

Петр Васильевич увлекался не только театральной самодеятельностью — не менее того спортом, особенно футболом. В те, 20-е годы юринская футбольная команда была довольно сильной, играла постоянно и успешно. Не могу точно вспомнить, но это произошло, кажется в 1924—1925 годах, в Юрино заехала по пути команда футболистов одного из городов Чехословакии.

Футболистов прельстил старинный замок, поэтому в Юрине и состоялась товарищеская встреча. Чехословатские футболисты играли в черно-белых полосатых футболках, в бутсах европейского класса, наши внешне во многом уступали гостям. Игра состоялась в Большой гати, на лужайке, недалеко от быковских огородов.

Никакого по-настоящему нормального и постоянного стадиона в Юрине тогда не было. В нашей команде играли В. П. Назаров, А. И. Мозолин (отрок), Н.П. Юрин (Жолтиков), тренером и одновременно игроком выступал А. Бессонов — в Юрине он остался после возвращения в Нижний бывшего кадетского корпуса. Руководил некоторое время гимнастическим кружком в Народном доме, а потом перешел на службу в милицию.

Игра с Чехословатской командой привлекла большое количество зрителей и болельщиков, в том числе и быковских. Закончилась она победой юринских футболистов. Пожалуй, именно с этого времени наша футбольная команда заслужила почет и славу одной из лучших команд автономной Марийской области. С ней стали считаться.

* * *

На высоком берегу оврага, там, где в настоящее время стоит бревенчатая изба Гурьяновых (многие годы здесь проживала В. Колесникова — Гусятница) в 20-х годах стояла кожевня Павлины Никифоровны Красильниковой (Гашкиной). Кожевня с давних времен почему-то не работала, кроме ее толчеи, где дробили (толкли) дубильное корье. Толчея с конным ходом служила не только владельцам ее, Красильниковым, она использовалась и соседними кожевниками. Когда работала эта адская машина — она находилась в тесовом пристрое к заводу, от пыли и грохота дробильных пестов, некуда было деться: люди глохли, на голову лошади одевали толстый мешок, чтобы она ничего не видела и не слышала. Рабочий затыкал уши и ноздри ватой или льняным охлопком, его так обволакивала пыль, что он походил на страшного домового. А потом, когда заканчивалась работы, лошадь, если это было в летние месяцы, вели на озеро купать, потому что вся она казалась дикой, тревожно взъерошенной и мохнатой от рыжей корьевой пыли. Зимой же просто обметали метлой, а глаза и уши промывали теплой водой. Работник отправлялся париться в жаркую баню. Такие вредные толчеи в то время были у всех более-менее состоятельных владельцев кожевен.

Бабушка Павлина — так звали ее на нашей улице — волевая, жесткокостистая, высокая старуха, временами добрая, но чаще всего сердитая. Ребятишки боялись ее и не позволяли при ней даже безобидно малых шалостей. Такое поведение ребят ей было явно по душе: иногда она давала ребятишкам по ломтю ржаного хлеба, а к нему — истекающую духмяным янтарем дольку сотового меда, только что выломанную из рамки. У них была небольшая пасека. Были пчельники и у многих других юринцев, даже у земского врача Алексея Николаевича Королева, у юринского энциклопедиста Константина Павловича Тезикова — юринских пчеловодов всех не перечислишь.

На улице знали, что бабушка Павлина исповедовала иную веру, чем в их Суховой родне — какую-то старообрядческую религию. На богомолье она ездила в Казань, еще куда-то, а иногда — в приветлужскую деревню Липовку, это уже совсем близко.

У бабушки Павлины было 6 сыновей и одна дочь Марья, проживавшая в Удельной, куда была выдана замуж. Старший Павел (глухой) жил отдельно, имел двухэтажный дом на Ерзовке, точно такой же, как и у матери, маломощный кожевенный завод. Семья состояла из трех сыновей, дочерей и зятя Николая Опытника — все ее мужики погибли на фронте. Среди них старший, красавец Иван Павлович, высокий, ладный, добрый и почтительный к людям — отец Тамары Ивановны, до недавнего времени бывшей Управительницы юринской конторы Госбанка.

Остальные бабушкины сыновья — здоровые мужики, у некоторых из них были уже свои дети, как у Алексея, Галина Изоркина, сыновья работали в кожевенном производстве у матери (своего дела у них не было), и держала она их довольно строго, не гнушалась иногда в подходящий момент дать тому или другому чаду своему хорошего подзатыльника. Страшно не любила пьяниц ни чужих, ни среди ближайших родственников.