Оглавление
ОЧЕРКИ ЮРИНСКОЙ ЖИЗНИ
ФРАГМЕНТАРНЫЕ ДОПОЛНЕНИЯ К ИСТОРИИ СЕЛА ЮРИНО И РАЗВИТИЯ В НЕМ КОЖЕВЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА
УСАДЕБНО-ПАРКОВЫЙ КОМПЛЕКС ПОМЕЩИКОВ ШЕРЕМЕТЕВЫХ В ПОСЕЛКЕ ЮРИНО РЕСПУБЛИКИ МАРИЙ ЭЛ
ЮРИНСКАЯ ПОЙМА
ОЧЕРКИ ЮРИНСКОЙ ЖИЗНИ
В последние годы, бывая в Юрине, я замечаю, что улицы села кажутся уныло безлюдными и настороженно тихими не только вечерами, но и солнечными днями, будто в каменных особняках и избах никто уже не живет: не слышно задористо шумных ребячьих игрищ, не сидят на бревнах и завалинках философствующие старики — живые истории и патриархии села. Юрино дряхлеет и тихо, безропотно вымирает.
А ведь когда-то оно было многолюдным, старательно работным, тароватым на выдумки и богатым не столько денежно, сколько ремеслами и умелостью его жителей. И занимало оно во много раз меньшую площадь земли. Люди жили крупно и экономно, заботливо оберегая хлебные пашни, луговые угодья и свои небогатые огороды.
Село жило и старилось, но не там, где кому вздумается — историческое ядро поселения уже сформировалось и ставить обывательские подворья позволялось только вдоль крепостной стены усадьбы Шереметева, в сторону господского Бардинского бора да близких болот. «Новые линии» — так их обозначили, к началу нашего века застроены были две-три линии и то не сплошной плотностью: дом к дому, а в разрядку. Дальше, вплоть до кругленького болота на будущих «линиях» стояли отдельные избенки ремесленной бедноты.
Из окон этих «Избушек на курьих ножках» в зимнюю пору можно было увидеть в своем огороде зайцев, возле оставленных с осени кочерыжек, мышкующих лисиц, а долгими ночами доносился сюда страшный, пугающий не только детей, но и стариков вой голодных волков...
Однако уже в 20-х, начале 30-х годов в Юрине развернулся по всем направлениям строительный бум, который в то время оказался кому-то понятным и крайне необходимым, а кому-то увы..., потому что это строительство ушло, кстати, вся кирпичная крепостная стена Шереметевской усадьбы с встроенными в нее живописными, прямо-таки игрушечными теремками.
Бревенчатые избы и двухэтажные бараки стояли уже в большой и в малой гати. Никому, видимо, из власть-предержащих не пришла в голову до нельзя простой мужицкой мысли, что они рубят сук, на котором сидят.
Дело в том, что именно отсюда, с Большой и Малой гати, да еще с Полянки и набиралась промысловая сила и умельческая слава села. Не кожи, не рукавицы да бахилы были первым рыночным товаром села Юрина, а кирпичи, гончарные изделия, в которых хорошо преуспели гончарные горшечники.
Не думали и о том, что земля Большой и Малой гати, красные, благородных оттенков глины — это данная Богом кладовая сырья, благодаря чему гончарный круг Полянки (горшок-сола) работал без устали. Кладовая Юринской земли богата скорее всего не только превосходными гончарными глинами. На этой земле никогда не проводилось глубокой экологической разведки, и что хранят юринские недра — этого никто не знает, поскольку нет научного обоснования проблемы: изучать, анализировать было некому. Правда, наш земляк, известный художник-анималист П. М. Кожин в свой последний приезд в Юрино, изъявил благое желание взять под свою опеку гончарное и керамическое производство, но увы...
Полянские гончары — художники своего дела умели лепить не только горшки и плошки, они делали с успехом рыбные лодки, корчаги для варки крепкого домашнего и свадебного пива, кринки для молока, вместительные жбаны, цветочные горшки, которые, как необходимый запас укладывались высокими штабелями в Шереметевских оранжереях и цветочных теплицах. Создавали забавные детские игрушки. В наше время горшки и плошки везут в Нижний Новгород аж из Ульяновской области, из города Балакова и стоят они немалых денег. Но это, видимо, выгодно.
В большой гати мужики формировали крепчайший «лапотный» кирпич, который не разрушает ни вода, ни стужа, ни время — юринские строения подтверждения тому. Однако нельзя забывать, что гати каждый год подстерегала и обратная сторона их существования — в пору весеннего половодья они становились опасным для жизни полем бедствия. Они превращались в единое бурное море, поглощавшее не только все привычные, соединившиеся с Отарным болотом, Юрию становилось островом в необъятном Ветлужско-Волжском разливе водной стихии. А в подпольях этих застроек булькает вода и подают голоса лягушки.
В летнее время в Большой гати стояло 5—7 кирпичных сараев и несколько обжигательных печей. В Малой гати — два сарая и одна обжигательная печь. Весь процесс изготовления и формовки кирпича — тяжелая ручная, а в подготовке глины и «ножная» работа. Однако и она давала кирпичей так много, что позволяло построить огромную помещичью усадьбу с ее короной — замком, великолепный храм Михаила Архангела, десятки отличных особняков, которые радуют глаз и сегодня. Определенная часть готового кирпича и извести вывозилась из Юрина в другие места. Все строения Шереметева, владевшего лесами спелой древесины, возводились только из кирпича, кроме одного, почти игрушечного теремка — дома управляющего имением, сожженного изуверской сектой немца Шульца. Податливо вязкую глину брали лопатами из-под тонкого слоя почвы, после этого оставались неглубокие ямы, которые полая вода заселяла множество мальков щуки, окуня, сороги и даже сома. К осени воды в ямах почти не оставалось, а мы, мальчишки, с прилегающих улиц до безумия радовались — пришла пора вылавливать подросших за лето мальков: в ход пошли корзины, сачки, дырявые ведра. Домашние не только посмеивались, но и ворчали: «Ну и рыбаки! Закормили всю семью, а больше того кошек «красной-то рыбой» надо же...» Однако эту «красную рыбу» они же сортировали, промывали, подсаливали, укладывали на железные листы и — в жарко натопленную русскую печку. А мы потом грызли этих щурят, как семечки и были рады...
* * *
Известно, что после переселения Шереметевым в Юрию Богородских кожевенных дел мастеровых, и здесь этот промысел становится основой основ, поскольку его всячески поощряет сам помещик. В тоже время и кирпичное дело круто пошло в гору — надо было строить кожевни, усадьбу, особняки и много всего иного.
Весь берег Большого оврага, а от задней (Красноармейской улицы) и правый берег по всей старице, образовавшей три озера, соединенных между собою неглубокими, заросшими травой и кустарником ручьями; вплоть до деревни Майдан — вся эта прибрежная земля была застроена кожевнями многих заводовладельцев. Две небольшие плотины, перегородившие русло оврага, обеспечивали в полной мере потребности заводов: здесь промывали кожи, с плотов в специальных круглых корзинах (мытейках) мыли пеньку. По всему берегу росли горы их отработанного дубильного корья, тут же сливали подзол, кстати, он большей частью использовался на стройках кирпичных зданий в качестве скрепляющего раствора (о цементе тогда и разговора не было). И тем не менее в плотинках водилась рыба, в зарослях тростника и череды гнездились дикие утки и кулики. А дубильным корьем, после его использования в технологическом процессе, кормили коров, чуть подсыпая к нему отрубей. Ребятишки все лето купались в этих плотинках — вредных примесей в воде не было, в кустарном производстве о химии пока еще ничего не знали.
И мог ли представить себе даже самый безудержный фантазер, что его родное село Юрино в непредсказуемое время разрастется так широко и безалаберно, начиная от Большого оврага, захватит и подомнет под себя добрую половину Отарного болота, всю пахотную землю от сельского погоста до Кругленького болота и даже «жареный бугор» вместе со скотным могильником (в начале 20-х годов здесь закапывали скот, павший от «Сибирской язвы» — до этого скотного кладбища вообще не было). А тем временем в центре села, на его историческом ядре, да и не только — не менее того в деревнях стоят многие десятки брошенных развалившихся домов, заросших бурьяном и чертополохом подворий, будто бы они обречены единой судьбой с Макаровским особняком и с горечью ждут свершения своего бесправедного суда. Так была ли необходимость влезать в заповедные пределы усадьбы, в Бардинский бор, захватывать пашни?..
Весной Кругленькое болото ненадолго выходило из берегов и тогда вся эта пастбищная площадь превращалась в весело радостный птичий базар: на воду садились пролетные утки, по береговым отмелям шныряли проворные кулики, с неугомонным пронзительным криком носились чибисы (пиголици), в неоглядных высотах заразительно ржали бекасы, словно передразнивая кого-то, жаворонки — их голоса, как колокольчики звенели с восхода и до вечерней зари. А в болотных березовых колках ночи превращались в соловьиные радости.
Вспоминая все это, как великую щедрость природы, сердце изнывает от неуемной тоски — ничего этого давно уже нет.
В обход Кругленького болота застройки пошли по землям, которые еще в 20-х годах считались угодьями жителей села. Люди высевали здесь просо, рожь, выращивали картофель, и никто не опасался, что урожай соберут не они, а другие. Но теперь уже ничего этого нет и в помине.
Если взять в расчет пядь этой полезной земли от Большого оврага, застроенную частными подворьями, обозреть ее с достаточной высоты, село Юрино с его причудливой усадьбой, с парком, может показаться городом для вездесущих туристов — кстати оно не раз уже становилось туристической Меккой. Но городом даже малым по величине Юрино никогда уже не станет. Меня могут упрекнуть: село-то ведь растет и по числу жителей ему необходимы новые земли, поэтому оно и расширяется. Отнюдь, жителей Юрина стало меньше, чем было к началу нашего столетия. Странно, но это именно так. В опрятных на вид, недавно срубленных домиках живут либо одинокие беспомощные старики, которые доживают свой век у телевизора, либо малые, почти не трудоспособные семьи с одним, двумя чадами.
А что же произойдет с Юрино, если даже малый человек, подросток, не закончив еще школы, не ведая махнет рукой и покинет родительский дом? Что его поджидает завтра?
Может ведь так случиться, что в один беспросветно унылый день отпадет необходимость в существовании школы — никому и некого будет учить. Дома культуры превратятся в склады старых — петь и танцевать будет некому. А кто станет работать в заводских цехах, кто будет выращивать хлеб и картошку?
Все так и будет, если не произойдет чуда, или иного, может, космического импульса, который вдруг вернет стародавнее работное село на тот приемлемый уровень жизни, к тем духовным ценностям.
Проблема, да? И довольно сложная, какую произвели на свет божий мы сами.
До революции, как известно, в Юрине было более 50 кустарных кожевен, поставляющих на внутренний рынок до одного миллиона рукавиц (голиц), много кожи крупного рогатого скота, других изделий и вторичных деловых отходов кожевенного производства. Все население поселка от старого до малого работало: мужики — на заводах, в кожевнях, женщины и даже дети — надомники: тачали голицы и бахилы. Изобилия не было, но на жизнь хватало.
Надо наконец сказать правду о Юринских заводчиках (это не дворяне, не чиновные особы, а такие же потомки бывших крепостных крестьян, преимущественно многодетных) — они тоже работали в затхлых цехах своих кожевен, обычно мокрые, грязные, до предела уставшие. Большинство из них ничем не отличались от своих рабочих. Я часто бывал в семье Павла Красильникова (глухого), вместе со мной учился в средней школе его сын — Василий. Иногда мы вместе готовили уроки. Питание семьи не отличалось разнообразием: картошка в мундирах, квашенная капуста, лук, пареная свекла и бушма (брюква), ржаной хлеб. Редко, только в праздники можно было увидеть на их столе мясо и рыбу. А ведь они считались буржуями, у них был свой небольшой завод, но не помню, чтобы была своя корова и лошадь — Павел брал лошадь у матери, бабки Павлины.
А вот другой пример: Богатая семья Михаила Алексеевича Галина (Борисова) — это четверо здоровых сыновей, отличных мастеров своего дела. Их кожевенный завод и все подворье стояло над оврагом на приличной высоте от воды даже в половодье. Стояло на высоких бревенчатых сваях (ряжах). На этих ряжах были поставлены не только технологические цеха, но и сушильное и правильное помещение, вешела, а также конюшни, где постоянно содержалось 3—4 чистокровных жеребца. Вот это буржуй!
В зимнее время, особенно на масленице в Юрине начинались традиционные выезды и бега рысаков. И вот здесь Галиным было что показать. В этих конских ристалищах участвовали Беляковы (Полянские), Забелины, Красильниковы и другие, у кого водились резвые кони, красивые и легкие санки и наборное снаряжение — выездная сбруя. На эти бега собиралась масса болельщиков и ценителей лошадей, а еще больше ребят — здесь им нередко удавалось прокатиться на буржуйских рысаках.
Глава семьи Михаил Алексеевич Галин (Борисов) жил в «розовом доме», который еще и в наше время почитается как историко-художественный памятник с прекрасной резьбой по дереву — наличники окон. Вместе с родителями в этом доме проживал и младший сын — Павел и его семья. Двухэтажный кирпичный дом с рабочим полуподвалом, где находилась раскроечная, еще до революции, был построен для пока еще не женатых сыновей Алексея и Левы (в этом доме сейчас находиться поликлиника). Старший сын — Александр Михайлович жил в двухэтажном полукаменном особняке. Часть второго этажа арендовалась медицинским пунктом, который впервые появился в Юрине в 1892 году по ходатайству и при денежной помощи О. Д. Шереметевой (Скобелевой). В медпункте и в аптеке при нем в единственном числе работал фельдшер Алякринский Павел Алексеевич, старый и добрый человек, глубоко почитаемый населением. До этого в Юрине никакой медицинской службы не было. Даже Шереметевы пользовались врачами г. Козьмодемьянска.
Рядом с этим особняком Александр Михайлович Галин уже в период нэпа построил, тут же на своем садовом участке, еще один кирпичный особняк (зубной кабинет), предназначавшийся, для единственной дочери Елизаветы в качестве приданного. Елизавета училась пока лишь в четвертом или в пятом классе, а когда особняк ее деда (поликлиника) был конфискован, Михаил Алексеевич Галин, воспользовавшись послаблением политики нэпа, не мешкая, построил для сыновей на противоположной стороне улицы, там, где у него был сад, огород и нечто вроде дачи, два бревенчатых особняка. Один из них сохранился и до наших дней — в нем проживает Т. В. Кострова. Второй, точно такой же особняк сгорел и на его месте Лесокомбинат возвел двухквартирный бревенчатый барак.