– Играли? – удивился Савва.

– Да. Нас было пятеро. Настя, Янина, Леша Арсеньев, Мурашкин и я. Мы только поступили в университет. Это было тяжелое время. В мире бушевали локальные войны, пропаганда разрывала мозг, и ничему, просто ничему нельзя было верить. Нам надо было как-то спасаться. И мы придумали игру.

– Какую игру? Компьютерную? – спросил Савва.

– Нет, – усмехнулся Алехин. – В том-то и дело, что игра была настоящая. Тогда был бум на настолки, в нашем университете особенно любили «Подземелья и драконы», но в какой-то момент ее запретили как идеологически вредную, и тогда мы придумали альтернативу. Нечто похожее, но свое. Карты, истории персонажа, мы даже названия обычным блюдам и растениям дали новые, а Настя, например, разработала свой язык. Янина и Мурашкин, у которых сразу начали складываться романтические отношения, придумали два королевства на одном материке: Янина – союз свободных земель (северные острова, леса Хэл-Марии, хофоларские горы, Атунский лес, королевство Вандербут, пьятанские степи), а Мурашкин – Объединенное королевство Илонасты. Дивная страна со множеством уютных городков. Он тогда увлекался историей средневековой Европы, поэтому получилось так похоже. Он вообще был очень умен, на старших курсах уже читал лекции по мифологии и культуре разных народов, и у него всегда был аншлаг. Настя… у Насти была Альтида и прилегающие к ней Лавния, Лумис, архипелаг Ветров. А Лешка стал честным контрабандистом в Суэке.

– А вы?

– Мне не надо было ничего придумывать: я тосковал по дому, я играл в охотника Края. Только перенес его из этого мира на карту Пятиземелья.

– Пятиземелье?

– Да, так мы назвали свой мир, нас ведь пятеро. Мы жили в одном общежитии, жили очень скромно, часто голодно, учиться было трудно, еще труднее – не поддаться общему мороку, не ходить строем, не вопить лозунги. Мы были молоды и спасались игрой. Почти каждый вечер собирались в комнате у девчонок, доставали карты своих земель. Каждый нарисовал, как сумел, а Мурашкин потом объединил их на большом ватмане, он был настоящий художник.

– А кто выдумал, например, Мию? – перебила я.

– Нет, нет! – взмахнул руками Алехин. – Никто никого не выдумывал! Точнее… я думаю, я уверен: эти миры есть и были до нас. Подтверждение тому – наш с Джалар дед. Бабушка рассказывала о нем. Немногое: появился из ниоткуда, был измучен, но не ранен, скорее после сильного потрясения. А на запястье – белый шрам, который жег его льдом. Про Край ничего не знал, но на его языке говорил свободно. Нам хватило этих сведений, чтобы понять, что наш дед пришел в Край через озеро Тун. Скорее всего, он был итарийцем, но точно сказать не могу, как и понять, почему он понимал язык Края. Наверное, потому, что это такой язык, такая земля, праматерь всех земель. В общем, любая из стран Пятиземелья была задолго до нашего рождения. Мы просто отыскали их, дали им названия, притянули к нашему миру.

– Построили мост, – кивнула я.

– Да. И проложили дороги. Понимаете? В том-то и дело… мы тоже не понимали сначала. А потом…

Он замолчал. Кажется, сомневался, стоит ли рассказывать нам все. Потом вздохнул и начал.

* * *

Их было пятеро.

Светловолосая зеленоглазая Настя и восточная красавица Янина подружились сразу. Беляночка и Розочка звали их в универе. Познакомившись еще на вступительных, они заселились в одну комнату в общаге и на занятиях сидели за одной партой. Не разлей вода, в общем. Парни же просто волей случая попали в одну комнату и подружились, потому что умели жить, не мешая друг другу. Мурашкин был родом с Сахалина, Арсеньев – сын дипломата и балерины – приехал из столицы, ну а он, Алехин, из Края, про который здесь и не слышал никто, кроме их декана Вараксина, который и отыскал их всех в разных школах для одаренных.

Как ни старался, Алехин не мог вспомнить сейчас, кто ее придумал, эту игру. Да это и не важно. Как самозабвенно они играли! Недосыпая, забыв про голод, учебу, летящий в тартарары мир… Интерес не ослабевал даже во время каникул, когда они разъезжались по домам, – это была классная возможность проработать свой мир еще детальнее. А уж что творилось во время летних практик! На раскопках (если практика была археологическая), в глухих деревнях (если фольклорная) игра только сильнее расцветала, углублялась, обрастала подробностями.

Каждый из их пятерки был звездой университета. Все они хорошо учились, играли в студенческом театре, занимались наукой. Мурашкина на третьем курсе пригласили работать на кафедру лаборантом, и уже тогда он читал курс лекций по мифологии и культуре разных стран, их с упоением слушали младшие курсы, даже сняли на камеру. Вараксин любил повторять, что всех их ждет блестящее будущее, особенно если они перестанут тратить время и силы на детские игры. Да, их игра уже не была тайной даже для преподавателей: иногда к ним присоединялись другие люди со своими придумками, на карте появлялись новые земли. Решили отдать вновь прибывшим архипелаг Ветров, пусть разрастается, и у каждого будет свой остров. Но ядро оставалось неизменным, как и название мира. Однажды кто-то в шутку назвал их «братством кольца», а кто-то тут же переиначил в «братство игры», и это так всем понравилось, что надолго за ними закрепилось, и они стали играть и в братство тоже. Придумали себе флаг, девиз, пароли. И много опасных приключений. Может, этим и притянули то, что потом случилось. Хотя кто сейчас разберет?

Мурашкин иногда ругался с Яной:

«Как твоя река Беркил может течь из моря в озеро Тун? Так не бывает! Это против законов физики, против законов природы!»

«А у меня бывает, – упрямо повторяла Янина. – Мой мир – что хочу, то и делаю, и вообще… – Она хмыкнула. – Она будет течь то туда, то обратно, как повезет».

Мурашкин стонал и хватался за голову. В его Объединенном королевстве все было, конечно, логичнее.

– Ливневая неделя? – уточнила я и передернула плечами.

– Да. При всей… необычности в этом явлении есть логика, есть закономерность. Яна же вертела своим миром как хотела, и как только сама не запуталась…

В университете они изучали в основном самую разную историю. История всех войн, история искусств, история литературы, кино, история цивилизаций, история религий… Когда изучаешь это очень подробно, то начинаешь понимать, что история человечества – это история одной затянувшейся войны с короткими промежутками перемирия. И волей-неволей задаешься вопросом: а можно ли иначе? Без горя и страданий? Без возвышения одних за счет унижения других?

В Пятиземелье поначалу не было войн. Только исследование мира, открытие новых мест, противостояние стихиям. Но, пока они играли, выдуманные миры наполнились, расширились, оторвались от создателей и стали жить своей жизнью, сами по себе, не только вперед, но и назад, создавая историю, культуру, даже мифологию.

– Первого Вандербута выдумала Яна, но все его дети и их войны – уже нет. – Алехин посмотрел на меня. – Рила была создана не ею, реестр упраздненных народов – тоже. – Алехин развернулся к Кириллу. – Никто из нас не выдумывал Семипряха, а его главная жрица так же реальна, как ты и я.

Кирилл кивнул. Но я запротестовала:

– Но тогда должны существовать и Средиземье, и Хогвартс, и Нарния, и Земноморье! Ведь столько людей в них играет! Столько лет и по всему миру!

– И кто сказал, что их не существует? – улыбнулся Алехин. – Может, мы просто не можем до них добраться, не нашли дорогу, не построили мост. Хотя… считается ведь, что Толкин написал мифологию, а значит, Средиземье – это наше прошлое. Эпоха людей все еще длится. Хотя иногда кажется, что ее сменила эпоха орков.

– Не говорите так, – попросил Савва.

– Прости. Простите нас. Мы тогда ничего не знали ни про холмы, ни про Веретено… Не знали, что истории могут писать себя сами, пойти своей дорогой. А самое главное, что наши миры так тесно переплетутся, что можно будет гулять туда-сюда, терять и теряться.

– Поэтому вы стали помогать? – встрепенулся Савва. – Чувствовали ответственность?

– Пожалуй.

– И так появилась Школа дорог и мостов.

– Так появилась Школа дорог и мостов.

Алехин посмотрел на Кирилла. Тот пожал плечами, будто ответил на вопрос, который никто, кроме него, не услышал.

– Вообще-то, – сказал он, – все началось с Кирилла.

Это было начало четвертого курса. Все они уже подрабатывали и чувствовали себя очень взрослыми. Янина и Мурашкин съехали из общежития. Их крохотная квартирка стала штабом братства. На стенах висели карты Пятиземелья, генеалогические древа правителей и линейка эпох. На стеллаже стояли вдохновляющие книги и разные штуковины, которые казались пришедшими из тех миров.

Они были счастливы все вместе, хотя Арс и Алехин соперничали из-за Насти, которая только посмеивалась и виртуозно избегала ухаживаний обоих. А потом пропал Мурашкин. Они играли, разворачивая становление тирании в империи Вандербутов, когда Мурашкин вдруг вскочил и сказал:

– Я сгоняю за тортиком, очень сладкого хочется.

Янина подняла на него удивленные глаза:

– Ты не ешь сладкое.

– Разве? – спросил Мурашкин, стремительно оделся и ушел.

И больше не вернулся.

Игра без Мурашкина завязла, да и Янина, почувствовавшая неладное, не могла сосредоточиться. Они пытались ее успокоить: ну захотелось человеку торта, что такого-то?

– Да не ест он сладкое, вы чего? – вскочила Янина и в чем была выбежала из дома в ноябрьскую стынь.

И тогда все вспомнили, что да, и правда ведь не ест. Никому не хотелось шататься по вечерним улицам, Яну догнали и уговорили подождать еще немного, сколько тут до ближайшего магазина, пять минут, сейчас он придет. Но Мурашкин не пришел. Ни через пять минут, ни через тридцать и вообще никогда.

Весь следующий месяц они метались между полицией и экстрасенсами, прочесывали самые злачные кварталы города, больницы, морги, интернет, звонили его родителям. Но не находили никаких следов. Мурашкин просто растворился. Исчез. И все, даже Янина, поверили, что его убили какие-нибудь наркоманы или маньяк.

А потом пришла та женщина.

Яна встретила ее весной, недалеко от своего дома. Квартиру они снимали теперь с Настей, потому что Яна боялась оставаться одна, ей мерещились голоса и звуки. Женщина шла пошатываясь, но было понятно, что не пьяна, а измождена до предела. Она была в странной одежде, будто сбежала со съемочной площадки исторического фильма. А на руках – младенец, нескольких дней от роду.

Так мы узнали, что мать, пытаясь спасти своего ребенка, способна разорвать ткань одного мира и попасть в другой.

Яна, конечно, не смогла пройти мимо. Позвонила Насте, вместе они привели женщину с ребенком домой, накормили, помогли принять душ и вымыли малыша. Вызвали скорую и полицию. Женщина не говорила по-русски и всего боялась, особенно прикосновений. Но, увидев на столе Яны фотографию Мурашкина, вдруг оживилась, замахала руками и из лифа старинного, сильно изношенного платья, грязной грудой лежавшего в ванной, достала листок бумаги, подумала, будто выбирая, кому отдать, и протянула Яне.

Это было письмо от Мурашкина.

Вечером, когда женщину с малышом скорая увезла в больницу, а полиция допросила Яну с Настей, братство собралось у девчонок. Столько лет прошло, а каждый из них до сих пор помнит эту наспех набросанную записку:

«Заяц, я не знаю, что произошло, но, открыв дверь подъезда, я оказался в твоих пьятанских степях. Тут как раз началась война. Не могу понять только, почему опять Вандербут, ведь мы же победили его в прошлом раунде? И зачем мы его вообще выдумали? Через хофоларские горы (ты не представляешь, какие красивые они получились!) и хэл-марский лес (жуткий!) я пробиваюсь на восток, ведь Сережкин Край на востоке, а он – часть нашего мира и, значит, лазейка, возможность снова тебя увидеть».

И все. Ни слова больше.

– Надо расспросить эту женщину, – глухо сказала Яна. – Она узнала его, она его видела… Сколько времени прошло? – вдруг закричала она, будто не считала каждый день.

– Полгода, – отозвалась Настя. – Это не его сын, я уже подсчитала.

«Надо же, – удивился тогда Алехин. – А я бы и не подумал об этом». Яна захлебнулась плачем. Никто не мог ее утешить. За полгода любые слова потеряли смысл, а рыдали они все, только молча.

– Мы расспросим ее, – сказал Арс решительно.

– Она не говорит по-русски.

– Ничего. Есть язык жестов, рисование, разработаем имперский язык!

Но на следующий день Яне позвонили из больницы и сказали, что женщина умерла от открывшегося кровотечения. «Что с ребенком делать? Вы опекунство оформите или в дом ребенка отдавать?» – спросили у Яны.

И сразу стало не до поисков ответа, куда и как провалился Мурашкин.

Алехин покусал губу. Он дико устал, пока рассказывал. Но ведь нужно было сказать еще одно, очень важное. Он опять посмотрел на Кирилла. Тот пожал плечами, будто говоря: как хотите, как считаете нужным. Кирилл всегда им доверял.

– Мальчика назвали Кирилл. Фамилию дали Рогов, потому что его мать все время повторяла: «Рогавис, рогавис». Мы так и не узнали, что это.

– Хофоларская деревня, – прошептала я. – Тайрин живет там сейчас.

– Значит, скорее всего, Кирилл, ты – хофолар.

– Я шдимовец, – буркнул Кирилл, явно цитируя кого-то. – Школа дорог и мостов – моя родина.

Алехин смутился, я сжала Кириллу руку.

– Я не думаю, что мы сочинили все эти миры. Я думаю, что они и так были, а мы просто открыли нужную дверь.

– Как Люси в «Нарнии».

– Как Люси в Нарнию. Как Гарри Поттер пройдет через платформу девять и три четверти, как Алиса провалится в кроличью нору. Пройти сквозь круг камней, как Тиффани Болен, переплыть озеро на лодке с незнакомцем или просто выйти за порог – нас, как и героев любимых книг, всегда ведет любопытство, воображение и, пожалуй, самонадеянность. Все мы, братство игры, были талантливы и упрямы ровно настолько, чтобы создать ШДиМ. Сначала ради Кирилла и Мурашкина, а потом мы поняли: миры переплелись так тесно, что людей, попавших в наш, не меньше, чем сгинувших там.

– Они ведь не сгинули на самом деле, – буркнул Кир.

– Нет, конечно, нет! Я неправильно выразился, прости. Кто-то нашел там свое счастье, как Настя.

– Как это произошло? – спросила я. – Как она оказалась на Альтиде?

– Мы тогда еще пытались отыскать следы Мурашкина, открывали все подряд двери, искали переходы. Но единственным проводником был Мурашкин, поэтому ничего у нас не получалось. Яна – ткач, она невероятно талантлива, но она была одержима найти, вернуть Мурашкина. А Настя… Настя просто тосковала по своему придуманному миру. Родители у нее умерли, ее воспитывала тетка, с которой они не очень ладили. Думаю, это тоже имело значение… ну, что здесь ее ничто, кроме нас, друзей, не держало. И вот однажды она попала в залитые солнцем виноградники Суулы. Она даже не сразу поняла, что произошло. Одетые по-другому люди, другие запахи и сам воздух. Смотрели на нее с любопытством, принимая, видимо, за чужестранку, но язык… Она понимала их язык, могла на нем говорить! Только через какое-то время до нее стало доходить: иначе и быть не могло, ведь она сама его выдумала. Настя – целитель, но она первая из нас освоила переход и нас всех научила; целители, как правило, хорошие учителя.

Савва тут же приосанился. Алехин улыбнулся ему и продолжал:

– Мы стали шастать по всему Пятиземелью, когда нам вздумается. Вместо скучных лекций, например. И очень скоро поняли: то, что для нас было игрой, для людей там было жизнью. Самой настоящей. И смерть была настоящей, и любовь, и страх. И сразу все стало по-другому. Мы обрастали связями, например, познакомились с Ралусом, ты с ним встречалась, Саша, и помогали через него Семи островам: передавали семена, лекарства, уголь…

Мы открыли озеро Тун. Это удивительное озеро, оно способно переносить человека на огромные расстояния, стоит только зайти в его воды или попытаться пересечь на лодке. Вода там отвратительно холодная, а еще такой перенос оставляет шрамы. – Алехин показал свое левое запястье, на котором белели несколько ровных черт. – В общем, весь секрет в том, чтобы правильно сформулировать, куда тебе надо. Настя очень устала от поисков и войны. Она была измучена, буквально на грани нервного срыва. «Туда, где мое сердце» – вот что она попросила, ступив в воды озера Тун. Она думала, что озеро Тун вернет ее в университет. Она хотела начать преподавать, жить спокойную жизнь. Жизнь без игры, без тревог и потерь. Но она плохо себя знала. Озеро Тун никогда не ошибается, и оно вынесло ее на Альтиду. И там она встретила свою судьбу – отца Литы. В общем, не все, попавшие из Пятиземелья к нам или наоборот, хотели вернуться, но всем, кто хотел, мы помогали…

– Не всем, – жестко перебил Кир.

Алехин прикрыл глаза, вздохнул:

– Не всем.

– Почему?! Вы даже не попытались!

Савва сказал:

– Ты же пытался, и не получилось.

– Это я. А Сергея Ивановича он бы послушался!

– Арс и в юности-то никого не слушался, – грустно улыбнулся Алехин. – А теперь тем более. Судьба Хранителя холмов – закон природы, Кир, закон мира.

– Придуманного!

– И тем его закон сильнее.

– Придумайте по-другому!

– Это невозможно. Мы думали, что вольны менять в том мире все, даже законы физики, но это не так. Мурашкин не смог оттуда выбраться, хотя они с Яной придумали этот материк, но холмы… холмы никому не принадлежат. Попав в Пятиземелье, Мурашкин столкнулся с силой, которую сам не понимал. Как Яна не понимала про остров Веретено, как никто из нас не понимал про Круговую дорогу, озеро Тун…

– Все равно! Вы должны поменять там все так, чтобы Арс смог вернуться из этих чертовых холмов!

– Он умер! – выкрикнул Алехин, и все вздрогнули – столько боли вдруг прорвалось в этом крике. – Он умер, Кир! Для этого мира, для этой жизни его больше нет! Ты думаешь, мы не пытались? Тысячу раз! Даже у Яны не получилось – тот мир давно живет сам по себе. А на самом деле всегда жил.

– Все равно, – прошептал Кир, пряча намокшие глаза.

– Я был там, – сказал Алехин устало. – Я ходил в холмы и говорил с их Хранителем. Он не сможет жить здесь, Кир. Поздно.

– Тогда я уйду к нему! – вскочил Кир.

– Поможем девочкам залатать дыры, окончишь школу, возьмешь разрешение у своего опекуна – и иди куда хочешь, – устало махнул рукой Алехин. Он положил полынную ветку на подоконник и сказал: – Сегодня вечером я хочу попробовать снова. Нам нужно попасть в Край. Вас с собой не зову, это может быть опасно, но прошу рассказать все Яне, когда она вернется.

– А где она? – спросил Кир.

– Пытается попасть в Край с другой стороны.

– Через Пятиземелье?

– Да.

На обед я взяла груздянку. Савва надулся, а я сказала:

– В Краю растет много грибов. Когда надо будет прорваться в рыбацкую деревушку, я возьму буйабес, обещаю.

– Думаешь, еда помогает в этом деле? – с большим энтузиазмом спросил Савва, заказывая две груздянки и рыбные пельмени.

Я фыркнула.

– Саша, – сказал Кир, – давай мы тоже все-таки попробуем.

– Сто сотый раз?

– Ну и что? А вдруг именно в этот раз получится?

Я пожала плечами. Ладно. Почему бы и нет? Лучше делать, чем тупо ждать.

* * *

Мы попрощались с Саввой («Давайте здесь, не могу смотреть спокойно, как за вами закрываются двери») и пошли с Киром на тот самый балкон. Почему-то казалось, что вот там и сегодня – точно получится. Что-то такое дрожало в воздухе. Я думала про Мию, думала про Литу, думала про Тхоку. Может, зря я не попробовала прясть? Может, стоило? Может, вообще все из-за меня, из-за того, что я не взяла прялку? Чтобы как-то перебить тревогу, спросила у Кира:

– Ты и правда уйдешь в холмы?

– Думаешь, Яна меня отпустит? Угу, как же.

– Я бы тоже не отпустила.

– Он был мне вместо отца.

– Отцы тоже уходят, Кир. Иногда надо это просто принять. Попрощаться и помнить все, что он успел тебе дать.

Я толкнула дверь, ведущую на балкон. И почти не удивилась, увидев там Алехина.

– Вы слышите? – спросил он.

Честно говоря, в этот момент он выглядел слегка сумасшедшим.

– Слышите гул? Будто кто-то бьет в шаманский бубен.

Я прислушалась, и… и я его услышала. Где-то внутри своего сердца.