В этом году Алехин начал вести у них странный предмет, который назывался «устройство и взаимодействие миров».

– Давайте представим, – сказал он на первом уроке, – что наш мир – не единственный. Что совсем рядом есть другие миры.

– Великий кристалл, – понимающе кивнул Леня, большой поклонник Крапивина.

– Так представлял Вселенную не только Владислав Петрович, – кивнул Алехин. – Вот, например, Лев Николаевич Толстой в семьдесят два года вдруг пишет: «Этот мир случайный, – один из многих», да и такое количество историй про другие миры дает нам повод задуматься: а так ли мы одиноки? И речь не про далекие планеты, речь про принципиально другое устройство мира.

На этом уроке Алехин задавал им читать разные книжки: сказки, фэнтези, фантастику, потом они обсуждали возможности попасть из одного мира в другой и как там все устроено. А однажды Алехин заговорил про прях.

– Мы не знаем точно, но складывается ощущение, что любой мир проживает такую же жизнь, как и человек: рождается, развивается, взрослеет, стареет, умирает. Если существа, населяющие его, мудры и относятся к своему пространству бережно, то мир более устойчив и просуществует дольше, если же нет…

– Всем конец? – спросил Коля.

Алехин улыбнулся:

– Не думаю. Потому что, как бы ни был хрупок мир, можно вернуть ему устойчивость, удержать на краю. Есть мнение, что сделать это могут пряхи.

Саша заметила, что Алехин говорит с оговорками: «есть мнение», «возможно», «мы точно не знаем», – будто боится оказаться правым.

– Когда я говорю о пряхах, – продолжал Алехин, – я не имею в виду тех, кто умеет прясть нить на прялке. Я говорю об особенных людях, которые рождаются, когда наш мир изнашивается, стареет. Как правило, это девочки, – он сделал легкий поклон в сторону девочек. – Вроде бы самые обычные, просто у них есть…

– Суперспособности? – влез Савва.

– Скорее, особое умение слышать мир, понимать его чуть глубже, чем обычные люди, и это дает им возможность… как бы это сказать поточнее…

– Создавать новый? – подсказала Марьяна.

– Да, возможно. Пряхи, как правило, обладают силой менять ход истории. Мы очень мало знаем о них, сведения невероятно скудны, наверняка можно сказать только одно: сила, которая им дана, может обратиться во вред, если пряха слишком много о себе возомнит. Мироздание дает таким девочкам очень-очень много: талант, ум, решительность, способность совершить поступок… но и спрос с них велик.

Саша краем глаза заметила, что Савва смотрит на нее, и чуть не поперхнулась: он что, считает ее пряхой? Какой идиот!

От тоски по прежней дружбе и первоклассному клубу Сашу неожиданно спас еще один новый предмет, который тоже вел Алехин. Он назывался «ремесла».

– Эти наши занятия – чистая практика, – сказал Алехин на первом же уроке и повел их сложным маршрутом в мастерские.

Не только Саша, но и сдержанная Марьяна ахнула, когда Алехин распахнул двойные двери и гостеприимным жестом пригласил их войти. Больше всего это напоминало этнографический музей, в который их водили на экскурсию в старой школе. Вдоль одной стены стояли ткацкие станки, уже заправленные разноцветными нитями. В углу рядом с ними – странная конструкция, похожая на недостроенную карусель: две большие деревянные рамы, прикрепленные к одному столбу. У стены напротив толпились самые разные прялки: с колесами и совсем старинные – дощечка на палке. Тут же стояли корзины, полные шерсти, и лежали в коробке веретёна. Рядом был еще один странный ряд: на низких деревянных подставках лежали длинные тугие подушки-валики, в которые были воткнуты французские булавки и к каждой была привязана на нитке округлая палочка.

– О, коклюшки! – воскликнула Полина. – У меня бабушка на таких воротнички плела…

Алехин радостно кивнул и подвел их к еще одному углу. Там тоже стояли корзины с шерстью, но никаких прялок не было, а были почему-то скалки и бутылки с мыльным, кажется, раствором.

– Ну а это что за ремесло, кто знает? – весело спросил Алехин.

Но никто не ответил, даже Марьяна не знала.

– Это валяние. Можно, например, свалять валенки.

Трофим присвистнул. Алехин выглядел очень довольным и продолжал:

– Здесь у нас, как говорится, чистый цех. Здесь можно спрясть нити, соткать из них кусок ткани, покрасить ее, как это делали наши предки, или украсить набивкой. Можно свалять шапку или сплести корзину.

– А кузни у вас нет? – спросил Леня.

– Конечно, есть, – улыбнулся Алехин. – Можете попробовать себя в роли кузнеца, бондаря, стеклодува, гончара и даже шорника. Мы всё с вами попробуем.

– И девочки могут? – спросила Инга.

– Конечно. Все попробуют всё. Такой у нас с вами план на этот год.

И они начали пробовать. Каждую пятницу сразу после завтрака они приходили в мастерские и осваивали какое-нибудь ремесло. Оказалось, что Алехин умеет ткать, валять, плотничать. В кузнице они неожиданно увидели Магеллана – отложив спицы, он раздувал меха. Юнона Эдгаровна учила красить ткани и делать на них набивки, а Марина Львовна – прясть и плести корзины из лозы. Павел Вениаминович лепил на гончарном круге горшки и окари́ны, вырезал из дерева смешные фигурки. Саша попробовала все ремесла, но больше всего полюбила валять иголками. Ее восхищало, как бесформенный комок шерсти превращался в забавных зверюшек, она сразу видела, как, куда и сколько надо привалять, чтобы изменить форму, как украсить и создать фактуру.

Однажды на уроке по ткачеству Полина вдруг спросила Алехина:

– А зачем мы все это делаем? Зачем вы нас этому учите? Разве нам важно это уметь в век высоких технологий? Для чего?

Марьяна закатила глаза. Но Саша подумала, что не такой уж глупый это вопрос. И правда – зачем? Ткани проще купить в магазине, чем заправить станок и не один день водить челноком туда-сюда. Никто давно не носит валенки, ну разве что дедушка Трофима в своем этноцентре, да и делать подковы – такой ли уж нужный навык в мире, где лошадей можно увидеть лишь в конюшнях, доступных далеко не всем?

Алехин дотянул нить, отпустил педаль, посмотрел на притихших второклассников.

– Хороший вопрос, Полина, спасибо. Мы делаем это… нет, не только потому, что это интересно, и даже не потому, что, овладевая новым навыком, ваш мозг создает нейронные связи, а это крайне полезно. Но еще и потому, что мир потерял память.

– Потерял память? – переспросил Трофим. – Как это?

– Как весь мир может потерять память? – удивился Коля.

– Получается, что может, – развел руками Алехин и положил челнок. – История ходит по кругу, повторяя век за веком одни и те же ошибки: войны, репрессии, голод… Сами подумайте, вспомните, проанализируйте. За последнее столетие мир пережил такое количество войн, что хватило бы на целую эру! И сколько потом было написано книг, песен, картин, снято фильмов, открыто музеев. Но это не помогло. И каждое новое поколение переживало все заново, всегда находились люди, выросшие будто бы с нулевой памятью, будто бы не читавшие книг, не слушавшие сказок, не знающие истории. Они часто приходят к власти, такие люди, а может, это власть развращает их и стирает память, и снова и снова развязываются войны. И самое страшное, что всегда, всегда находятся люди, много людей, готовых поддержать диктатуру, кричать лозунги, верить в них. Все прочитанные в детстве книги оказываются бессильными, они не помогли, не уберегли нас от очередной катастрофы, не остановили ни одну войну. Каждое новое поколение смотрело на своих родителей, на бабушек и дедушек, слушало их истории и не понимало, как же они такое допустили? Но приходило их время, и они будто оказывались внутри этих историй: молчали, боялись, предавали. И стало понятно, что книги, фильмы, рассказы очевидцев, весь пережитый ужас, растекшийся по предыдущим поколениям, весь страх, вся вина и вся гордость, – все это было зря.

– И при чем тут ремесла? – не поняла Полина.

– Ремесла ни при чем, – неловко улыбнулся Алехин, и Саша поняла, что он уже жалеет о сказанном, что у него вырвалось наболевшее. – Но ремесла – это тоже память. Память о том, как трудно было сшить обычную рубашку, вырезать простую ложку. Когда понимаешь, сколько времени это занимало всего лишь у наших прадедушек и прабабушек, начинаешь относиться бережнее к вещам, а через них – к труду, а через него – к человеку.

Саша подумала, что Алехин специально уводит в сторону, заговаривает, пришивает собаке пятую ногу, что речь совсем не об этом шла, но, видимо, он боялся, что кто-нибудь спросит о том, о чем он говорить не хотел, но все-таки сказал. Он повернулся к станку и начал нарочито бодрым голосом, и все почувствовали себя неловко:

– Давайте я покажу вам, как соткать простой узор. Ткачество – это во многом математика. Кто-нибудь любит математику?

К Новому году Саша сваляла маме игрушечную кошку, а папе – шапку, вылепила на гончарном круге по кружке Маше и Даше, а бабушке – блюдо для пирожков. Сплела Варе карандашницу из лозы, а Петре вырезала из дерева улыбчивого монстра. Марьяне спряла клубок ниток. Она ткач – ей и ткать.

После очередного урока ремесел Инга вдруг сказала:

– Мне кажется, эти уроки связаны. Ну, ремесла и УиВМ. Они не зря там прялки разные поставили, вдруг одна из нас окажется пряхой?

И судя по тому, как загорелись ее глаза, Инга считала, что это именно она и есть.

* * *

Внезапно от них съехала Алиса.

– Вы только не обижайтесь, девочки, – сказала она. – Но глупо жить с теми, кто не близок тебе совсем, правда? Я не имею в виду, что вы плохие, нет, наоборот, вы классные, но просто на другой волне. А с Полиной и Ингой я прямо подружилась!

– Разве с ними не живет первоклассница… м-м-м-м… Милена? – спросила Марьяна, и Саша удивилась, откуда такие подробности.

– Ой, вы разве не в курсе? – распахнула глаза Алиса. – Она же отчислилась! Вернулась обратно в старую школу. Вот ужас, правда?

Саша пожала плечами:

– Бывает.

– Ну не знаю… я бы ни за что не отчислилась! За свой дар надо бороться! Да, это трудно, бывает невыносимо, но…

«Ну все, понеслось», – вздохнула Саша и отключилась. Правда, опять горько подумала: как Савва это выдерживает?

С Саввой они почти не пересекались теперь. Общих уроков у них, конечно, было много, а в классе из девяти человек трудно затеряться, но оба делали вид, что друг другу совершенно неинтересны. Саша то злилась на него, то мучилась непонятной виной. Но бывали минуты отчаянной честности, и тогда Саша признавалась себе: она очень скучает и отдала бы все заработанные золотые, лишь бы помириться с этим дураком.

Сердце ее успокаивалось только в мастерских. Сидя за гончарным кругом или за прялкой, она чувствовала, как уходит обида и зависть, будто то, что она могла повлиять на что-то, могла превратить одно в другое (кусок глины – в кружку, комок шерсти – в валенок, а чурбачок – в куколку), делало ее настоящей, значимой. И можно не думать о Савве и карамельках, быть самой по себе, быть собой.