Мы прибываем к широко известному храму Каннон, отказавшейся от своего права на Вечный покой ради спасения человеческих душ и отрекшейся от нирваны, чтобы страдать вместе с человечеством многие миллионы лет, – богини жалости и милосердия.

Я взбираюсь по трем пролетам ведущей к храму лестницы. С порога поднимается и приветствует нас девушка. Она скрывается внутри храма, чтобы позвать жреца-хранителя, почтенного человека в белых одеждах, который жестом приглашает меня войти.

Этот храм так же велик, как и те, что я успел посмотреть, и такой же серый от старости – ему шестьсот лет. С потолка свисают множество дощечек с просьбами, надписей и раскрашенных в веселые тона фонариков. Почти напротив входа сидит одинокая статуя размером с человека и похожая на человека. Она смотрит на нас маленькими странными глазками, глубоко запавшими на морщинистом лице. Когда-то это лицо было раскрашено в телесный, а одежды в голубой цвет, но теперь от пыли и старости все стало серым, и эта бесцветность настолько удачно гармонирует с дряхлостью фигуры, что кажется, будто ты смотришь в глаза живого нищенствующего паломника. Это Биндзуру, тот же персонаж, чей лик в Асакусе стерся от прикосновений пальцев бесчисленных паломников. По левую и правую сторону от входа стоят два невероятно мускулистых и суровых на вид Ни-О. Их красные тела облеплены белыми точками бумажных шариков, выплюнутых прихожанами. Над алтарем помещается небольшое, но красивое изображение Каннон, вся ее фигура вставлена в продолговатый золотой нимб, имитирующий языки пламени.

Однако храм знаменит не этой скульптурой. Выполнив определенные условия, можно увидеть еще одну. Старый священник подает мне записку, составленную на превосходном, выразительном английском языке, с просьбой к посетителям пожертвовать что-нибудь на содержание храма и его настоятеля и призывающую иноверцев не забывать, что любая вера, способная пробудить в человеке доброту и заботливость, заслуживает уважения. Я вношу свою лепту и прошу показать мне великую Каннон.

Старый жрец зажигает фонарь и ведет меня через узкий дверной проем слева от алтаря во внутренние покои храма, погруженные в торжественную темноту. Я осторожно следую за ним, не различая ничего кроме мерцания фонаря. Мы останавливаемся перед чем-то поблескивающим во мраке. Через минуту мои глаза, привыкнув к темноте, начинают видеть очертания. Блестящий предмет оборачивается золотой ступней невероятных размеров, я вижу край одежды, прикрывающий верх стопы. Вот появилась вторая ступня стоящей во весь рост фигуры. Мы находимся в тесной, но очень высокой каморке, из загадочного мрака над головой вниз в круг света, отбрасываемого фонарем на золотые ступни, свисают веревки. Монах зажигает еще два фонаря и подвешивает их на крючки, прикрепленные к веревкам на расстоянии одного ярда друг от друга, после чего медленно их поднимает. По мере подъема покачивающихся фонарей из темноты выступают новые части золотого облачения, затем очертания могучих коленей, изгиб бедер, прикрытых чеканной тканью. Фонари поднимаются все выше, освещая все больше золотого великолепия, от которого захватывает дух. Тишину нарушает только скрип невидимых блоков где-то наверху, колесики повизгивают, словно летучие мыши. Над золотым поясом появляются очертания женской груди, затем – сверкание золотой, поднятой в знак благословения руки. В другой руке богиня держит лотос. Наконец, появляется лицо – золотой, улыбающийся вечно молодой и бесконечно доброй улыбкой лик Каннон.

Постепенное появление из священной тьмы идеала божественной женщины, творения забытого мастера далеких времен, производит неизгладимое впечатление. Мне трудно в точности передать эмоции, которое оно вызывает. Больше всего это похоже на благоговение. Но тут фонари, задержавшиеся было на уровне прекрасного лица, оглашая каморку скрипом, ползут еще выше. На голове статуи сверкает тиара со странными символами. Она состоит из сложенных пирамидой голов, очаровательных девичьих лиц, миниатюрных ликов самой Каннон.

Ее зовут Одиннадцатиликая Каннон или Дзюитинрэн Каннон.