Мы продолжаем путь. Дорога извивается между возвышениями, становится у'же и суровее. Наш буддийский поводырь отдает рикшам тихую команду, и обе коляски останавливаются на склоне в полосе солнечного света, падающего через проем в пышной листве могучих деревьев, у площадки древней, покрытой мхом лестницы.

– Здесь находится храм повелителя царства мертвых Эмма-О, – объявляет Акира. – Эта святыня принадлежит буддийской секте дзэн-одзи. Ей больше семисот лет, внутри есть знаменитая статуя.

Мы поднимаемся в небольшой двор, где находится храм. На верхней площадке справа установлена очень старая каменная скрижаль с вырезанными в граните на глубину не меньше дюйма китайскими иероглифами: «Это храм Царя Эммы».

Строение внешне и внутренне напоминает те, которые мы уже видели в Камакуре, – мощеный пол позволяет не разуваться на пороге. Все детали источены временем, расплывчаты, серы, в нос бьет острый запах плесени. С голых деревянных колонн давным-давно облупилась краска. Слева и справа вдоль высоких стен восседают девять мрачных фигур – пять на одной, и четыре на другой стороне – в странных венцах, украшенных раструбами. Фигурам несколько столетий, они напоминают лик Эммы, который я видел в Кубояме, поэтому я спрашиваю:

– Все они и есть Эмма?

– Нет-нет! – отвечает гид. – Это лишь его спутники, Дзю-О, десять царей.

– Но здесь только девять фигур, – замечаю я.

– Десятый – сам Эмма. Вы его еще не видели.

Где же он? В дальнем конце зала на возвышении я вижу алтарь, к которому ведут деревянные ступени, однако там нет статуи – лишь обычные алтарные принадлежности из бронзы и лакированного дерева. За алтарем – занавес размером в шесть квадратных футов. Когда-то он был темно-красным, но почти полностью выцвел. Занавес, очевидно, скрывает какую-то нишу. К нам подходит сторож храма и предлагает подняться по ступеням. Он жестом манит меня и поднимает занавес длинным шестом. Внезапно из темной загадочной глубины, скрытой за неброским занавесом, в меня вонзает сердитый взгляд чудовищный лик[19]. От неожиданности я невольно отшатываюсь.

Лик величествен, грозен, ужасен и багров, словно остывающее раскаленное железо. Визуальный шок, несомненно, отчасти вызван театральной манерой, с какой был отодвинут занавес. Изумление постепенно проходит, я проникаюсь мощной энергетикой фигуры и понимаю, в чем состоит секрет мастерства скульптора. Чудесный эффект заключен не в хмурых, как у тигра, бровях, не в искривленных гневом губах, не в яростном общем выражении и не в бледности кожи, а в глазах – зерцале кошмара.