– Ох! Мы еще не все посмотрели, – восклицает мой провожатый, когда мы снова подходим к большим китайским воротам. Он ведет меня по другой тропе к маленькому холму, скрытому за деревьями. Лицевая часть холма высотой около ста футов, состоящая из мягкого камня, изрыта пещерами, полными монументов. Пещеры похожи на погребальные, а монументы, по-видимому, играют роль памятников. Пещеры расположены в два яруса – три наверху и две внизу. Верхние связаны с нижними вырубленной в скале узкой внутренней лестницей. Повсюду вдоль сочащихся влагой стен на постаментах установлены серые плиты такой же формы, как надгробия хака на буддийских кладбищах. На них искусно вырезаны фигуры божеств. У каждой из фигур есть нимб. Некоторые изображения наивны и незатейливы, какими бывают наши средневековые иконы. Часть из них я уже видел раньше на кладбище в Кубояме – стоящую на коленях женщину со множеством рук-теней и фигуру с прической в виде тиары, выставленным коленом и щекой, прижатой к левой руке, – жалостный, грустный символ вечного покоя. Другие, похожие на мадонн, держат в руках цветки лотоса и попирают ногами свернувшегося кольцами змея. Часть фигур не видна из-за обвалившегося каменного потолка пещеры. Проникший внутрь луч солнца выхватывает группу недоступных скульптур, наполовину заваленную обломками.

Мне объясняют мою ошибку. Скульптуры в гротах вовсе не надгробия, и передо мной не хака, а образы богини милосердия. Эти пещеры – часовни, а скульптуры воспроизводят сто образов Каннон из Энгаку-дзи. В верхней пещере в углублении скалы я вижу гранитную дощечку, на которой высечено китайскими иероглифами изречение на санскрите: «В знак преклонения великой милосердной Кандзэон, взирающей сверху, прислушивающейся к молитвам»[17].