Мой друг, пишущий для газеты «Сан-ин симбун», которая собиралась опубликовать эту печальную историю, рассказал мне, что сердобольные люди уже украсили свежие могилы цветами и охапками сикими[86]. Затем он достает из продолговатого японского конверта длинный, легкий, тонкий бумажный свиток, испещренный красивыми знаками, и, развернув его передо мной, добавляет: «Она оставила это письмо смотрителю заведения, в котором жила. Письмо передали нам с просьбой опубликовать его. Очень красиво написано. Но я не могу как следует перевести его, потому что оно составлено женским языком. Язык писем, написанных женщинами, отличается от языка писем, написанных мужчинами. Женщины используют особые слова и выражения. Например, в мужском языке в зависимости от статуса или обстоятельств „я“ – это ватакуси, варэ, ё или боку, а на языке женщины „я“ – это варава. Женский язык очень мягок и нежен, и на мой взгляд, вряд ли возможно передать подобную мягкость и приветливость на любом другом наречии. Поэтому я могу дать вам лишь неполное представление о письме».

Он начинает медленно переводить:

«Я оставляю это письмо.

Как вам уже известно, с прошлой весны я полюбила Тасиро-сан, и он тоже полюбил меня. А теперь – увы! – нас настигла наша связь из прошлого – в предыдущей жизни мы поклялись стать мужем и женой, но нарушили свою клятву – и теперь я должна отправиться в Мэйдо.

Вы не только относились ко мне с большой добротой, хотя и считали меня глупой и незнатной[87], вы еще и помогали, несмотря на мою никчемность, моей матери и сестре. И теперь, когда я не смогла возместить вам даже одну миллионную часть доброты и милости, которыми вы меня окружили, милости, великой, как горы и море[88], у вас по праву есть все основания возненавидеть меня как самую презренную преступницу.

Хотя я не сомневаюсь, что мое намерение покажется злой глупостью, меня толкают к этому обстоятельства и мое собственное сердце. Поэтому я все еще смею просить вас о прощении моих прегрешений. И хотя я отправляюсь в Мэйдо, я никогда не забуду о вашей милости ко мне – великой, как горы и море. Лежа под покровом травы[89], я все же постараюсь воздать вам оттуда должное – отправить знак моей благодарности вам и вашему дому. Еще раз от всего сердца прошу вас: не гневайтесь на меня.

Мне хотелось бы еще многое написать. Но сейчас моя душа не на месте, мне пора уходить. Поэтому я откладываю кисть для письма.

Как все это неуклюже написано…

Канэ трижды простирается ниц перед вами.

От кого: Канэ.

Кому: Сама».

– Типичное письмо синдзюцу, – замечает мой друг после минутного молчания, вкладывая свиток хрупкой белой бумаги в конверт. – Я решил, что письмо может вас заинтересовать. Хотя уже темнеет, я сейчас иду на кладбище, чтобы посмотреть на могилу. Не хотите составить мне компанию?

Мы идем по длинному белому мосту, поднимаемся по тенистой улице Храмов к древней хакабе Миокодзи, с каждой минутой сгущается тьма. Тонкий серп луны висит прямо над крышами великих храмов.

Вдруг далекий звучный и приятный мужской голос затягивает под звездным небом песню. Песня полна странного очарования и тонов, напоминающих птичьи трели, как будто японские мелодии, выражающие людские эмоции, действительно позаимствованы у пернатых певцов. Это возвращается домой какой-то довольный собой работник. Холодный воздух настолько прозрачен, что каждый слог вибрирует в нем, но я не могу понять слова: «Сайте юкэ тоя, ано я во сайте. Юкэ ба чикаёру нуси но соба».

– О чем он поет? – спрашиваю я у спутника.

– О любви. «Иди вперед, прямо вперед по этой дороге, к дому, что видишь перед собой. Чем ближе ты к дому, тем ближе будешь к ней»[90].