– Тэра? – опять спрашивает Тя.

– Нет. Уже поздно. Гостиница, Тя.

Однако рикша, свернув на обратном пути за угол, останавливается перед крохотным храмом, не больше маленькой японской лавки. Эта постройка удивляет меня больше, чем более крупные культовые сооружения. Во-первых, по обе стороны от входа здесь стоят две фигуры чудовищ – обнаженные, кроваво-красного цвета, демонические, невероятно мускулистые, с львиными лапами вместо ступней и позолоченными молниями в руках, глаза налиты яростью. Это хранители святынь Ни-О[5]. Прямо между этими красными монстрами стоит и смотрит на нас девушка. Ее легкая фигурка в серебристо-серой одежде, перехваченной фиолетовым поясом, приятно выделяется на фоне темноты внутри храма. Невозмутимое, примечательно тонкое лицо способно очаровать в любой обстановке, но здесь его контраст с гротескно-грозными фигурами производит неповторимый эффект. Уж не вызвано ли мое отвращение к двум чудищам ревностью из-за того, что их считает достойными поклонения столь очаровательная девушка? Когда она стоит между ними, хрупкая и стройная, как блестящий мотылек, и наивно поглядывает на иностранца, совершенно не подозревая, что эти фигуры могут казаться ему злобными и отталкивающими, стражи ворот как будто даже теряют свою уродливость.

Кто они такие? В художественном плане – буддистское воплощение Брахмы и Индры. Погрузившись во всепоглощающую и все преобразующую волшебную атмосферу буддизма, Индра теперь способен разить молнией, лишь защищая веру, свергнувшую его с престола. Он стал сторожем храмовых ворот, более того – охранником Бодхисатвы, ибо это храм не самого Будды, а богини милосердия Каннон.

– В гостиницу, Тя, в гостиницу! – повторяю я, так как путь далек, а солнце, окруженное мягким яхонтовым ореолом, уже опускается за горизонт. Я так и не увидел Сяку (так японцы произносят имя Шакьямуни), не предстал перед ликом Будды. Может быть, получится найти его образ завтра в дикой путанице улочек с деревянными домами или на вершине какого-нибудь холма, куда я еще не взбирался.

Солнце скрылось за горизонтом. Яхонтовый свет погас. Тя делает остановку, чтобы зажечь бумажный фонарик, потом мы возобновляем быстрое движение между двумя рядами раскрашенных бумажных фонарей, висящих перед лавками. Гирлянды расположены так близко друг от друга, что сливаются в две бесконечные нити с нанизанными жемчужинами огней. Внезапно над крышами города плывет торжественный, глубокий, мощный звук – голос цуриганэ, большого колокола в Ногэяме.

Как быстро пролетел день! Однако мои глаза так долго слепил яркий свет, меня так долго сбивало с толку колдовство бесконечного лабиринта загадочных надписей, превращающих каждую улицу в строку гигантского гримуара, что теперь мне трудно смотреть даже на мягкое свечение бумажных фонариков, тоже, кстати, покрытых будто взятыми из книги волхвов письменами. Я, наконец, ощущаю изнеможение, всегда наступающее после бурных восторгов.