В Мионосэки выдался очень сонный, спокойный день. Лишь изредка доносится детский смех или напев гребцов, передвигающихся на самых необычных лодках, какие мне доводилось видеть в тропиках. Лодка скорее напоминает баржу, и приводит ее в движение команда из десяти человек. Полуголые гребцы взмахивают веслами с поперечными рукоятями (представьте себе букву «Т», чей нижний конец превращается в лопасть). С каждым гребком они упираются ногами в планширь, чтобы придать толчку больше силы. Между взмахами весел гребцы повторяют странный напев, чья мягкая меланхоличность напоминает мне старые креольские мелодии Вест-Индии.

– Ара-хо-но-сан-но-са. Ия-хо-эн-я! Г-ги!

Напев начинается с длинной высокой ноты и почти с каждым слогом спускается на один тон ниже, превращаясь на последнем слоге в неразборчивое мычание. После чего гребцы тянут на себя весла: «Г-ги!»

Зато вечером Мионосэки превращается в один из самых шумных и веселых городков Западной Японии. От одного края раскинувшегося полумесяцем города до другого в воде отражаются огни сёкудай, высоких подсвечников, освещающих застолья; воздух вибрирует от шума веселых пирушек. Отовсюду слышатся стук цудзуми, небольших ручных барабанов гейш, милые, грустные напевы девушек, бренчание сямисэнов, размеренные хлопки ладоней в такт танцу, бурные восклицания и смех игроков в «камень-ножницы-бумагу». Все эти звуки тонут в гомоне пирующих моряков. Воистину, моряки мало чем отличаются друг от друга в разных частях света. Экипаж каждого корабля, посетившего Мионосэки, оставляет там от трех до пяти сотен иен, потраченных на сакэ и танцовщиц. Мореплаватели молятся великому божеству, не любящему яйца, чтобы он ниспослал спокойные воды и попутный ветер, позволяющие прибыть в город вовремя и без ущерба. Но, прибыв по тихому морю с попутным ветром, вместо того чтобы поднести хотя бы скромный подарок храму бога, моряки отваливают умопомрачительные суммы денег гейшам и владельцам харчевен. Бог, однако, терпелив и привык страдать – за исключением тех случаев, когда речь идет о яйцах.

И все же японские моряки намного сдержаннее наших морских волков, им не чужда определенная степень утонченности и вежливости. Я вижу их сидящими по пояс голыми на пиру, потому что здесь очень жарко, но гости пользуются палочками для еды так же искусно и чокаются сакэ с таким же изяществом, как это делают представители более высоких сословий. К девушкам они тоже относятся по-доброму. Пир моряков представляет собой довольно приятное зрелище. Возможно, они смеются бойче и жестикулируют с бо'льшим жаром, чем обычные сограждане, но их поведение ничем не напоминает неотесанность, не говоря уже об откровенной грубости. Все мгновенно замирают и замолкают, словно изваяния – пятнадцать бронзовых истуканов у стены дзасики[70], когда очаровательная гейша начинает свой картинный танец. Человеку с Запада он поначалу кажется колдовским обрядом, но на самом деле передает какую-нибудь историю или легенду языком грации тела и поэзией женской улыбки. По мере выпитого веселье теряет накал, пока компанию не охватывает приятная истома, которую обычно вызывает употребление сакэ, и гости с улыбкой не расходятся один за другим. Нет ничего радостнее и безобиднее вечернего застолья моряков, но тем не менее их считают в Японии особенно грубым народцем. Что бы местные жители подумали, столкнувшись со жлобами из моей страны?

Я провел в Идзумо четырнадцать месяцев и ни разу не слышал, чтобы кто-то повысил голос в гневе, не наблюдал ни одной шумной ссоры. Я ни разу не видел, чтобы мужчина ударил другого мужчину, чтобы кто-то непристойно приставал к женщине или отшлепал ребенка. Куда бы я ни отправился в Японии, я не встречал настоящей грубости ни в одном месте, кроме открытых портов, где бедняки, вероятно, нахватавшись дурных привычек от европейцев, утратили свою природную вежливость и исконную мораль, а вместе с ними – способность довольствоваться малым для счастья.