М.Г.: И вот Шукшин закончил элитный вуз. Снял фильм, который хоть и выполнил свою задачу – помог получить диплом, но самостоятельной киноценности, в общем, не представлял. Опубликовал один, довольно слабенький, рассказ… Сыграл несколько ролей. Что дальше? А ведь ему уже за тридцать…

Е.П.: Снимать продолжали, деньги платили. Но постоянной работы – не было. Потому что не было прописки. Не было и жилья. Обычный советский замкнутый круг! В Москве, Питере и в некоторых других привлекательных для проживания местностях прописаться человеку из провинции было практически невозможно…

Одним из законных способов получения московской прописки была работа по тем специальностям, которыми брезговали коренные москвичи. В течение нескольких лет на тяжелейших условиях, по так называемому «лимиту». Таким образом и возникла в столицах ныне исчезнувшая категория граждан – «лимитчики». Только после нескольких лет напряжённой работы они становились полноправными москвичами и ленинградцами, получали вожделенную прописку. Таким «лимитчиком» был, например, писатель Войнович, многие другие приезжие. Конечно, существовали способы надурить строгое государство: вступить в настоящий или фиктивный брак, обменяться с кем-то квартирами, получить от какой-либо организации приглашение на работу. Что касается обмена квартирами, то провинциалу и так непросто было найти москвича, желающего покинуть столицу, но, кроме этого, для разрешения на обмен требовалось письмо от соответствующего ведомства за подписью лица рангом не ниже замминистра о том, что прибывающий из провинции является ценным специалистом.

Я всё это испытал на собственной шкуре: обменяться из Сибири я смог в 1975 году только на подмосковный Дмитров. На Москву было нельзя: не являлся я «ценным специалистом», – а вот на область можно. И я обменял трёхкомнатную квартиру в центре Красноярска – на четвертушку окраинного шлакобетонного барака! И лишь через десять лет сменил барак на комнату в московской коммуналке («областным» сие разрешалось). Но оно – того стоило: для меня дело было не в «престиже», а – в писательском общении, чтении «самиздатских» и «тамиздатских» книг, в Сибирь попадавших с трудом, да и вообще, не сочтите за высокопарность, в общей ауре столичной культуры. А для Василия Макаровича – конечно, кино. Стихи с рассказами и на пеньке можно сочинять, а вот ты попробуй вне Москвы сними заметный фильм!

Уехать ему «по распределению», конечно, можно было бы. Например, на Свердловскую киностудию. Но это в его собственных глазах, думаю, выглядело бы как отступление. Он сказал как-то своему будущему оператору Анатолию Заболоцкому:

Актёром объездил все студии и понял – самостоятельно работать можно только в Москве. Хотел осесть на Урале, но там непролазно.[196]

Характерно и его письмо директору «Мосфильма» Владимиру Сурину:

В Свердловске, куда мне предлагают сейчас ехать, я всё равно пропаду. И мне горько от этой мысли. Слишком много сил и времени утрачено. Буду всю жизнь благодарен Вам.[197]

Ничего себе! В огромном Свердловске? С гарантированной работой, жильём? Непролазно? Пропадёт? Как будто не о себе самом он здесь говорит, а о своём пути: он, мол, пропадёт. Запетляет путь.

М.Г.: При этом внутренняя работа – продолжается несмотря ни на что. Шукшин осенью 1960-го, ещё даже не сдав «Из Лебяжьего сообщают», пишет Ивану Попову, как раз перебравшемуся в Новосибирск, откуда до Сросток всё же рукой подать, хотя и подальше, чем из Бийска и Барнаула:

С какой завистью читал я о ваших мытарствах на Алтае! Ах, какая прелесть! Как мне не хватает этого, господи. Зарылся я в мелкие делишки по ноздри – прописка, жильё… Ни глоточка вольного ветра. Горизонта месяцами не вижу. Пишу – вычерпываю из себя давние впечатления.[198]

Грустно? Тяжело? Но прямо в следующих строках идёт часто цитируемое крайне оптимистичное утверждение:

А вообще, ничего, Ваня! Ничего, братка. Жизнь не такая уж плохая «вещь». Много думаю о нашем деле и прихожу к выводу: никому, кроме искусства, до человека нет дела. Государству нужны солдаты, рабочие, служащие… и т. д. И – чтоб был порядок. И всё. А ведь люди должны быть добрыми. Кто же научит их этому, кроме искусства. Кто расскажет, что простой добрый человек гораздо интереснее и лучше, чем какой-нибудь дубина-генерал или высокостоящий чиновник.[199]

Оптимистичное – потому, что молодой, ещё не успевший почти ничего сделать Шукшин твёрдо осознаёт себя как художника. Говорит от лица всей «корпорации» искусства, причём говорит на равных, и с кем – с государством! С какой иронией сказано о «дубине»-генерале, о том же чиновнике; тут чувствуется внутреннее торжество над ним, внутренняя уверенность. Мне кажется, эти чувства Шукшина уже не оставят до конца жизни, при всех неурядицах и сомнениях.

Е.П.: А неурядиц в эти годы, 1960–1962, у Шукшина хватало. С работой не ладилось никак. При том, что его письмо директору «Мосфильма» сначала вроде бы даже возымело действие – об этом пишет Сергей Тепляков:

Директор киностудии Сурин обращается с письмом в Министерство культуры СССР: «Постановка художественного фильма в режиссуре т. Шукшина представляла бы интерес как для объединения, так и для начинающего молодого режиссера». Сурин заверяет министерство, что студия уже готовит для Шукшина сценарий «на актуальную современную тему о коллективе рыболовов Байкала, борющихся за звание бригады коммунистического труда». Ещё одно письмо к министру культуры СССР Николаю Данилову было направлено в июле (за подписями Сергея Бондарчука, Ефима Дзигана и других).[200]

Но министерство не дало добро. Причина была всё та же – отсутствие прописки. Говорю же, современной молодёжи не понять, что это такое… А тогда – могли и дело пришить за незаконное проживание в столице, не то что на работу отказаться взять.

Как образно писал Василий Белов:

Шукшин посвятил себя кино – этому общественному идолу. Идол, правда, долго не уступал шукшинскому напору. Как норовистый жеребец, он больно кусался, лягался задом и передом. Нужна была незаурядная смелость и неподражаемая сибирская энергия, чтобы одолеть этого жеребца, на что Шукшин тратил почти все свои силы. Писательство оказалось для Макарыча на втором плане.[201]

Тут классик «деревенской прозы» был неправ: Шукшин писал везде и всегда, в том числе во время коротких перерывов между съёмочными эпизодами. Но, конечно, условий для регулярной литературной работы у него не было никаких.

М.Г.: Живёт Шукшин эти годы то в общежитии ВГИКа, незаконно (официально он, уже не студент, находиться здесь права не имеет), то в других общагах (например, Литинститутской, где с ним и познакомился Василий Белов), то у знакомых ночует, то снимает комнату за городом, а то и проводит ночь на Казанском вокзале.

Какое-то время Шукшин жил в маленькой квартирке актёров Юрия и Рениты Григорьевых, снимавшихся в его фильме «Живёт такой парень», занимая одну комнату из двух. Мучился, что причиняет людям неудобства.

Деньги у него при этом водились. Известно, например, что в 1961 году Шукшин отправил родне четыре тысячи рублей. Явно не голодал и сам, но жильё или хотя бы прописку получить было совершенно невозможно. По крайней мере, легально.

Е.П.: Была и ещё одна беда, выбивающая из колеи, – бурные отношения с Лидией Чащиной-Александровой, так ярко «приложившей» Василия Макаровича в мемуарах. Явно с какого-то момента эта связь стала Шукшину здорово мешать. Вспомним её оценку их сосуществования (семейной жизнью это назвать всё-таки сложно):

Мне этот человек не сделал ничего хорошего, не подарил даже ни одного цветка в жизни, и я никогда не поверю ни одной женщине, что она была счастлива с Шукшиным. Никогда! Я слишком хорошо знаю его… Мучительно больно вспоминать, какой паскудой был этот великий актёр, режиссёр и писатель в семейной жизни.[202]

Однокурсник Шукшина Валентин Виноградов, у которого, между прочим, они провели «первую брачную ночь», с ней не согласен:

Я вам скажу так: он вообще на ней по пьянке женился. Лида была типичной бабёнкой среднего уровня. Пусть поблагодарит его за всё, что он для неё сделал. Даже снял её в картине «Живёт такой парень». Без него она вообще нигде не снялась бы. Говорить о нём как о жестоком человеке неправильно. Добрее его – не было! Он был очень сдержанным, и для того, чтобы его вывести, нужно было сильно постараться![203]

С другой стороны, Лиде в момент знакомства с Шукшиным было всего 17 лет, а он – мужик многое повидавший… Ну и ревнивый. И выпить далеко не дурак. И во хмелю буйный.

Как ни крути, спокойствия и уверенности в завтрашнем дне Шукшину это всё никак не добавляло.

М.Г.: Особенно то, что юная провинциалка (Чащина-Александрова приехала поступать в гидромелиоративный институт, но как-то нечаянно оказалась во ВГИКе на актёрском; а говорят, одному Шукшину повезло при поступлении!) отнюдь не собиралась пускать дела на самотёк.

Сама Лидия признаётся, что подружки ей твердили постоянно: «Не упусти!», «Раз такую акулу в руки поймала, терпи. Знаешь, какая у тебя будет карьера?!».

Как пишут исследователи вопроса, Лидия, приревновав Шукшина, нашла на него хорошо известную управу – написала заявление в партком ВГИКа (Шукшин тогда ещё учился). Партком погружаться в дрязги не захотел, письмо отдали Шукшину, чтобы они разобрались сами. Примечательно, что её Мастер, Сергей Герасимов, и сам пострадавший из-за подобных историй, пришёл в негодование – и, воспользовавшись каким-то формальным поводом, Лидию отчислил.

Доучилась она уже потом, но особой карьеры в кино – не сделала: после ВГИКА немного работала на «Ленфильме», потом была актрисой Киевской школы-студии им. Довженко.

Е.П.: При этом Шукшин держался стойко. Ну, скандалы, ну, бездомье, – но своего предназначения он бросать не собирался.

Но тут ещё один удар: у любимой сестры скоропостижно скончался муж, оставив её с двумя детьми. Он помчался в Сибирь, сделал всё, что мог, чтобы помочь Наталье, потом всю жизнь поддерживал её и детей…

Очень важно для нас его письмо, которое Василий Макарович написал ей, чтобы помочь пережить скорбные сорок дней. В нём Шукшин – видимо, находясь в большом волнении, – сказал о многом, что касалось не только сестры и племянников, но и его самого. Буквально выговорил тайное:

Таленька, я не верю ни во что – и верю во всё. Верю в народ. Посмотри на нашу маму, посмотри на тетю Нюру Козлову – это Народ, с большой буквы.

Всё остальное – мишура. Суета сует.

Мы все где-то ищем спасения. Твоё спасение – в детях.

Мне – в славе. Я её, славу, упорно добиваюсь. Я добьюсь её, если не умру раньше.

Родные вы мои. Скоро у меня будут деньги (тьфу! тьфу! тьфу!) – я думаю, что мы заживём в одном смысле хорошо, а в другом… А в другом – всё в твоём сердце: сумеет – вынесет, не сумеет – крах.[204]

Невозможно равнодушно читать эти строки. Тут прямо назван Символ веры Шукшина – русский народ. А ещё – считающееся до сих пор как будто неприличным – желание славы. Не просто желание: готовность идти на многое, чтобы её добиться. И вера в то, что – добьётся. Хотя пока немногое давало повод для этого… Но внутренне Шукшин знал всегда, что – победит. Это и помогало ему удерживаться на плаву.

М.Г.: Исследователи нашли в черновиках Шукшина поразительное стихотворение того времени. Верлибр. Стихотворение очень короткое, но крайне важное.[205] Называется – «О ремесле».

И на литературном фронте дела у него наконец-то пошли на поправку. Начинающий прозаик нашёл себе компанию, да ещё какую! Влиятельный партийный писатель Всеволод Кочетов, главный редактор одного из ведущих «толстых» журналов страны – «Октября», и его сотрудница Ольга Михайловна Румянцева.

Последняя сыграла особую роль в становлении, да и просто выживании Шукшина. В момент знакомства с Шукшиным Ольге Михайловне было уже за 60, и её биография – весьма примечательна.

Она родилась в богатой крестьянской семье, в Ивановской губернии, в 1896 году. В начале 1917-го окончила Бестужевские курсы в Петрограде. После Февральской революции приехала в Москву, работала в большевистской организации. Там и познакомилась со своим будущим мужем Георгием Фельдманом, высокопоставленным чекистом. А потом стала секретарём по особым поручениям Владимира Ильича Ленина!

Чекиста Фельдмана, увы, расстреляли во время Большого террора… А вот его жена – к счастью для русской литературы – не пострадала. С июля 1941 года она работала в журнале «Октябрь». Заведующая отделом критики и библиографии, заместитель ответственного секретаря, заведующая отделом прозы…

Курировала она и молодых писателей. Многие из них потом стали знаменитостями – кроме Шукшина, ей очень обязаны, например, Юрий Бондарев и Григорий Бакланов, да и не только они. Благодаря её горячей поддержке и весьма доброжелательному отношению Кочетова у Шукшина было напечатано изрядное количество рассказов, он стал известен в литературных кругах, – ну и выход первой книги прозы прямо связан с этим его литературным союзом.

Прозаик Елена Ржевская писала о Румянцевой:

Безответная, доброжелательная, всегда в застёгнутом тёмном жакете, стареющем вместе с ней. С тихой приветливостью на увядшем лице, со стёршейся, но угадываемой миловидностью в те давние годы, когда она расторопно управлялась с почтой на имя Владимира Ильича. Всем вокруг были известны эти данные её биографии, но передавались шёпотом. Сама же Ольга Михайловна никогда о тех великих днях своей жизни не заговаривала.

На ней был «самотёк». За весь рабочий день она едва ли поднималась с места, не отвлекаясь, раскладывала на отдельные ровные стопки поступавшие ей из секретариата новые рукописи и по мере их поступления вновь выравнивала стопки, чтобы никого из внештатных рецензентов не обидеть заработком – получали за работу сдельно в соответствии с объёмом рукописей.[206]

Е.П.: Василий Макарович называл Ольгу Михайловну «второй мамой» – и, говорят, именно в её честь дал своей младшей дочери имя Ольга.

М.Г.: Пожалуй, есть смысл подробнее рассказать и о Кочетове, а также об атмосфере тех лет.

Всеволод Кочетов, родившийся в 1912 году, фронтовик, прославился после войны своими соцреалистическими романами. Особенно прогремели «Журбины» (1952) о рабочих-корабелах – были экранизированы (с Алексеем Баталовым в главной роли), изданы и переизданы множество раз. Причём их хвалили не последние в литературе люди. Валентин Катаев говорил: «Прочитав роман, я почувствовал, что на меня пахну́ло свежестью, силой, настоящим талантом»[207], Шолохов в речи на партийном съезде призывал всех советских писателей равняться на автора «Журбиных».

Параллельно Кочетов делал карьеру функционера – стал главредом «Литературной газеты», а потом и журнала «Октябрь». В своём очерке о нём критик Сергей Чупринин совершенно справедливо назвал Кочетова лидером консервативного, а попросту говоря – сталинистского направления в нашей литературе. Причём, как отмечает Чупринин:

Бескомпромиссного и, как следствие, неуживчивого Кочетова, конечно, ненавидели едва ли не на всех флангах, и было за что. Здесь следовало бы, кстати, помнить, что, изводя либералов, он ровно так же не жаловал и «онученосцев» с партийными билетами, и в июле 1969 года наотрез, например, отказался подписать знаменитый «огоньковский» донос против «Нового мира». Не был он и антисемитом. Пролетарский интернационализм да и эстетическая терпимость торжествовали в «Октябре» вовсю, так что здесь без проблем печатали И.Сельвинского и П.Антокольского, пробили «Синюю тетрадь» Э.Казакевича (1961, № 4), что не удалось А.Твардовскому, опубликовали цикл «Ни дня без строчки» Ю.Олеши (1961, № 7–8), открыли дарования Н.Рубцова, В.Сосноры, (1962, № 9), И.Волгина, а В.Максимова, будущего создателя и главного редактора яро антисоветского «Континента», и вовсе произвели в члены редколлегии.[208]

При этом публицистика была вполне тенденциозной – охранительной и жёсткой.

Е.П.: Тут дело в том, что Кочетов в начале шестидесятых воспринимался как лидер определённого идеологического направления, обозначенного Чуприниным. И все, кто печатался в его журнале, автоматически в это направление попадали. Хотя как отнести к нему Олешу или Антокольского? Но к молодым это относилось точно, они априорно должны были быть «свои». Надо думать, Кочетов и на Шукшина «рассчитывал». А Шукшин, сначала став активным автором журнала, потом вдруг взял да «сбежал» в «Новый мир»!

М.Г.: То есть, по логике Кочетова, переметнулся в стан врага.

Е.П.: Ну, а потом, в 1969 году, Кочетов напишет и напечатает в своём «Октябре» знаменитый роман-памфлет «Чего же ты хочешь?», который дружно будет отвергнут всеми – от коллег-литераторов до идеологических чиновников. Думаю, трагедия Всеволода Кочетова, простого человека из Новгорода, вознесённого на советский литературный Олимп, заключалась в том, что он был на редкость настоящим советским писателем, слишком советским, о чём даже и не мечталось партии в её сладких идеологических дрёмах.

Верный, но недалёкий их слуга, сам того не понимая, подложил им изрядную свинью, простодушно высказав «с последней прямотой» всё, что он думает о мире, окружающем его и СССР. Мир этот полон злобы, скрытых и явных угроз в адрес страны победившего социализма, а насельники империи из числа «творческой интеллигенции» одурманены мощной западной пропагандой. Художники, сменившие Серп и Молот на безыдейного голубя Пикассо, рисуют абстрактные картины, писатели пишут всяческую мерзость, киношники снимают за народные денежки пустоту, значительная часть молодёжи плевать хотела на светлые коммунистические идеалы… Роман вызвал грандиозный скандал в обществе, его осудила партийная печать, а после журнальной публикации – вызвавшей, кстати, ажиотаж среди читателей, номера «Октября» с этим романом раскупили подчистую, их было не достать, – «Чего же ты хочешь?» был издан (при советской власти) всего лишь один раз, причём в Минске, а не в Москве, что, несомненно, было опалой для знаменитого советского писателя и функционера, чьи книги до того выходили большими тиражами.

Впрочем, всё это будет ещё нескоро – а пока, в начале шестидесятых, у Шукшина и «Октября» Кочетова был счастливый «роман». Который, надо признать, был более полезен начинающему автору, чем ведущему журналу.

И тут надо снова воспеть Ольгу Румянцеву, благодаря которой Василий Макарович стал в «Октябре» «своим». Она сама вспоминала об этом так:

В один из непогожих осенних дней 1960 года в небольшую комнату отдела прозы журнала «Октябрь» вошёл человек среднего роста, неказисто одетый. Его привёл в редакцию студент Литературного института Л.Корнюшин.

– Вот, познакомьтесь, – сказал он, – это Василий Шукшин, о котором я говорил с вами. У Васи рассказы, посмотрите, пожалуйста.

Шукшин исподлобья, с каким-то мрачным недоверием посмотрел на меня, неохотно вытащил из кармана свёрнутую в трубку рукопись и протянул мне.

– Зря, наверное, – сквозь зубы произнёс он.

А сам подумал (как потом мне рассказывал): «Всё равно не напечатают, только время проведут!».[209]

Помимо всего прочего, Румянцева сделала для Шукшина вот что: она свела его с неравнодушной публикой. Вспомним, что Василий Макарович никогда не «тусовался» с ровесниками-литераторами, у него не было литературного общения, он не видел свою аудиторию (читавшие рассказы «по одному» не в счёт). А ведь как важна для начинающего литератора среда!

Румянцева вспоминает, как пригласила Шукшина на своё литобъединение при «Октябре» (рассказы его тогда уже были приняты к печати). Она попросила его почитать собравшимся.

Шукшин помолчал, потом взял стул, сел в самый дальний угол, к печке, вытащил из кармана свёрнутую в трубку тетрадь и стал читать. Прочёл один рассказ. Все стали просить: ещё, ещё… И вот он читает второй рассказ, потом третий… Так и читал он весь вечер негромким, но твёрдым голосом, прерываемый то отдельными возгласами, то дружным смехом окружающих. Кончил он как-то внезапно: остановился и закрыл тетрадь. Очевидно, долгое чтение было для него непривычным.

– Всё! – сказал он, помолчал и, пожав плечами, добавил: – Вот зачитался-то!

И вдруг, впервые за весь вечер, поднял голову и улыбнулся: почувствовал, видимо, что рассказы взволновали слушателей, понравились… Улыбнулся такой хорошей, доброй, открытой улыбкой, что всем стало как-то просто, радостно, будто пришёл в дом свой, родной человек.[210]

Думаю, для Василия Макаровича этот момент инициации был очень важен.

М.Г.: В мартовском номере «Октября» 1961 года у Шукшина вышли три рассказа: «Правда», «Светлые души», «Стёпкина любовь»; «Правду» параллельно публикует и газета «Труд». А в 1962 году появится сразу несколько рассказов в двух номерах (что для толстожурнальных традиций нехарактерно – печатать одного автора два раза в год). И в 1962-м, помимо «Октября», Шукшина напечатает и «союзный» Кочетову журнал «Москва» («Артист Фёдор Грай» («дубль» выйдет в «Советской России»), «Племянник главбуха», «Стенька Разин»), и журнал «Молодая гвардия» (из той же «обоймы»), и газета «Комсомольская правда»… Всего, если не считать «дубли», 10 публикаций в год – в центральных изданиях!

Можно считать инициацией и эту регулярность – в конце концов, писатель – это тот, кто пишет и публикуется постоянно, есть и такое понимание.

Сами по себе ранние рассказы Шукшина, целиком сосредоточенные на деревенской проблематике, создают лично у меня впечатление чего-то очень «умышленного», сконструированного. В них есть мысли, интересный язык, намечены характеры, но всё же – скорее беглыми, даже карикатурными штрихами… И «большой литературы» – пока нет. Шукшин ещё в пути. Но уже скоро этот путь приведёт его к реальным достижениям.

…Ну, а если отвлечься от литературы и погрузиться в советский быт, то Ольге Михайловне удалось свершить – немыслимое.

4 октября 1962 года вышло постановление правительства, ужесточающее ситуацию с пропиской в Москве. По нему фактически прекращалась прописка иногородних. Прямо запрещалось оставлять на работе в Москве молодых специалистов, не имеющих в Москве жилой площади. Так что светил Василию Макаровичу долгий путь прочь из столицы… Если бы не Ольга Михайловна Румянцева.

Она сумела прописать Шукшина у себя в квартире. Конечно, как мы знаем, без помощи влиятельных персон тут не обошлось – но это же надо было сделать: согласиться пустить в свою семью чужого, по сути, человека! Ольга Михайловна решилась на это.

Василию Макаровичу очень, очень повезло. Путь в профессию кинематографиста – со штатными должностями и всеми официальными возможностями для постановки фильмов – был для него теперь открыт.

Е.П.: К слову о влиятельных персонах: помог в той истории и Всеволод Кочетов. Именно он попросил посодействовать тогдашнего начальника УВД г. Москвы, генерала Николая Сизова, в получении московской прописки нескольким молодым авторам журнала «Октябрь», в том числе Шукшину. Не исключено, что, видимо, в благодарность за это содействие Кочетов опубликует в журнале «Октябрь» в 1964 году роман Сизова «Трудные годы».

А ещё я знаю, что генерал Сизов, который, как творческая личность, сменил пост начальника УВД на должность директора «Мосфильма» (1971–1985), помог потом Шукшину с «Калиной красной», о чём мне рассказывал сам Василий Макарович. Хорошо о нём отзываются и другие кинематографисты…

В квартире Румянцевых Шукшин старался не ночевать, однако и такое иногда случалось – но уж в самом крайнем случае. Вёл он себя в этой квартире, расположенной в новом доме на Смоленской улице, в самом центре, рядом с высоткой МИДа, очень-очень деликатно, передвигаясь буквально на цыпочках. А отношения его с семейством Румянцевой, в том числе и с её дочерью Ириной, с которой он дружил, оставались добрыми и близкими до самой смерти Василия Макаровича.

Через год Шукшин вступит в ЖСК как работник «Мосфильма» – и вскоре наконец-то обретёт своё жильё в районе Свиблово.

Что же до Кочетова, то он – не исключено, что намеревавшийся сформировать из облагодетельствованных им авторов свой «журнальный полк», – имел все основания считать «побег» Василия Макаровича в «Новый мир» предательством. Дезертирством из полка.

М.Г.: Интересно, что такую логику разделяют и некоторые современные исследователи, которые всерьёз спорят, «за кого» всё же был Шукшин – за консерваторов а-ля Кочетов или за прогрессистов а-ля Ромм, «Новый мир» и компания. И даже защищают Василия Макаровича с позиций дня сегодняшнего – мол, оступился сибиряк, не разобрался, где его место – там или тут… Не понимая, что Шукшин был не то, что выше, а как бы сбоку политических страстей. У него было своё предназначение.

Е.П.: Шукшин – один такой. Во всех смыслах.

А что касается его ранних рассказов… Ничего особенного. Можно в них разглядеть будущего Шукшина, но можно и не разглядеть. Настоящие рассказы – начнутся вот-вот, они пишутся уже, но пока публикуется другое.