Мой пугливый Ирис сбежал из левады и объел соседские елки. Лапы этих елок свисали над главной дорогой, как волшебные яблоки: подходи и ешь. Ирис и съел всё, до чего мог дотянуться, пока я его искала. Когда он увидел меня, то пошел навстречу, размахивая хвостом и по– лошадиному улыбаясь. Я улыбнулась так же, потому что люблю подражать животным.

Я повела Ириса домой, но замерла на перекрестке, услышав дикий вопль. С косой березы у моей головы взлетели птицы. Стало тихо, я медленно обернулась: ко мне бежал сосед в красных резиновых сапогах. Он кричал что-то неясное, а когда приблизился – резко остановился. Его лицо испугало меня еще больше вопля. Глаза маленькие, будто недавно ими заряжали пистолет. Дутый нос заваливается на сторону.

Сосед дал рассмотреть себя, а потом прохрипел, чтобы я платила за елки. Эти елки какой-то особенно редкой породы и дорого стоят. Я ответила правду: деревья не могут быть чьими-то, они не рабы и принадлежат только самим себе.

Сосед обозвал меня чокнутой шлендрой и сказал, что я не могу обучать верховой езде, что у меня вялая шизофрения. Я хотела расспросить его о вялой шизофрении, но не успела. Он продолжил, что нужно отобрать мою конюшню и всех животных, даже крольчат, и собак, и куриц. Меня нужно увезти в дурку или в тюрьму, а может быть, – в зоопарк.

Я набрала воздуха и стала орать в ответ. На наш ор с третьей дороги перекрестка подбежала еще одна соседка. Она ходила ко мне заниматься верховой ездой и всем рассказывала, что приехала сюда писать книгу. У нее городской вид и приятный голос (потому что тихий). Она пользуется духами и пахнет не как человек, а как вещь. Кони ей поэтому не доверяли. Вчера я видела, как она читает в лесу, сидя на неудобном пеньке, и грызет яблоко.

Писательница говорила что-то, но казалось, что она просто открывает рот и двигает бровями. Я кинула в соседа хлыстиком, но не попала.

Я снова закричала правду: сосед запускает по пятницам петарды, и все животные этого боятся. Он громко включает музыку, когда выпивает со своими дикими друзьями. А главное – у соседа живет собака Нана, которую он запирает в сарае и не кормит.

Сосед тряс телефоном в кулаке, а потом поднес этот кулак к уху. Он стал звонить в полицию и юлил глазками по сторонам. Писательница говорила лишнее, пытаясь нас успокоить. Я заплакала, Ирис высоко заржал, в небе сгущались темные тучи. Солнце исчезло. Мы с Ирисом пошли домой, не оборачиваясь.

Когда я плачу, со слезами выходят слова, и мне нечего говорить. Взгляд писательницы прожигал мою спину ненужным сочувствием. Кажется, она плелась за нами, и мы пошли быстрее. Сосед говорил с полицией по телефону, но я уже не могла разобрать ни слова. Я чувствовала себя совершенно раздавленной.

Этого соседа я разгадала месяц назад, когда услышала грустный вой собаки Наны. Не помню, чтобы какая-либо собака так жалостливо скулила. Он привязал ее к своей драгоценной елке, и Нана плакала от голода и страха, заматывая поводок на своей шее. Я кинула ей через забор булочку с маком, потому что другой еды у меня не было. Но на крыльцо вышел сосед и, напялив красные сапоги, сказал, что я хочу отравить его собаку. Тогда мне стало все ясно. Душа моего соседа жирная, в бородавках и слизи. Мятая, бесцветная, горбатая и плешивая. Она свернулась клубком в его брюхе и икала. Икота души – признак того, что та наелась грехов. Мой сосед – полнейший безумец.

Я завела Ириса в денник на первом этаже, а потом сидела на лавочке, покачиваясь от волнения. Удивительно, как рано темнеет в ноябре: по одной появлялись звездочки. Они перекатывались и дрожали, я чувствовала, как они разглядывают мой мир. Потом меня кто-то позвал, и это снова была соседка– писательница. В белой шапке с вязаными косами она напоминала странного альпиниста. Стояла под фонарем, сложив руки. Я спряталась от нее в конюшне, дожидаясь, когда же она наконец свалит. Кажется, один раз мы встретились взглядом. Она была готова перелезть забор, и к ней с лаем подбежала моя охранница, алабайка Маруся.

– Мне ваш конюх о вас кое-что рассказал! – закричала писательница под Марусин лай. – Пожалуйста, вы мне очень нужны!

– Я с вами не разговариваю! – крикнула я. Мне было страшно от такого внимания.

– Что? Я вас не слышу! – писательница достала какие-то бумаги и трясла ими. – Откройте! Хотя бы яйца мне продайте!

Маруся лаяла громко. Лошадиные души в конюшне были ярко-изумрудными. Я села в дальний денник и пыталась пропитать себя их светом, как ромовую бабу пропитывают сиропом. Я часто подражаю животным, так делали и древние люди. Это называется красивым греческим словом, которое я всегда забываю.

Маруся легла рядом, положила свою горячую крупную голову на мое больное колено. Она похожа на кошку тем, что лечит раны и боли.

– Спасибо, дорогая Маруся, – шепнула я ей.

Писательница ушла через полчаса, и я задала коням ночное сено, закрыла на сон конюшню. Вернулась в свою часть дома на втором этаже, но совсем успокоиться не получалось. Я постригла волосы машинкой еще короче обычного, до ежика. Выпила ромашковый чай, сразу весь чайник, а еще нюхала лаванду, массировала виски и волшебные точки на стопах. На блюдце в середине спальни дымил шалфей. Я сняла тяжелые серьги, браслеты и кольца. В кровати долго крутилась: голова после стрижки казалась незнакомой, хотелось снять и ее, как сережку.

Но я все-таки уснула, хоть и как-то не так, с другой стороны кровати. Ноги были там, где обычно лежала подушка. Вместо снов приходили цвета: красный, желтый и снова красный. Кожа зудела, хотелось снять ее, чтобы найти под ней новую, спокойную кожу.

Я проснулась оттого, что в денниках на первом этаже забили копытами кони. Кони разбудили Марусю, она низко и грустно залаяла. Я посмотрела на часы – не было еще пяти. Моя спальня прямо над животными, поэтому я все слышу. Кони знали: я тут, наверху, – и всегда звали меня, если что-то не так.

В спальне черно, только нитка лунного света между закрытыми шторами. Шума снизу все больше, вот и испуганное ржание, и топот. Куры кудахтали. Включив свет во дворе, я выглянула в окно: по леваде бродила горбатая лошадь, напоминающая сломанную игрушку. Лошадь сделала хромой круг и подошла к остаткам вечерней каши, огрызкам промерзшей моркови.

Накинув куртку и взяв хлыст, я выбежала во двор. У левады стояла не лошадь, а молодая лосиха. Я застыла: удивленно рассматривала ее лицо, неловкие, слишком круглые уши. Наверное, лосихе страшно от первого мороза и опустевшего к зиме леса. Она никогда не видела снега и недавно оторвалась от родителей. Егеря еще не начали оставлять в лесу солонцы, она пришла ко мне за едой. Ее беленькая, похожая на дымок душа была как пар из большого рта.

Мне захотелось подойти ближе, но лосиха первая рванула с места. Разъехалась нелепыми тощими ногами по льду, со стоном понеслась на меня. Я сделала бестолковый шаг и замерла, а лосиха пробежала так близко, что я ощутила прикосновение шерсти, запах облепихового жмыха из каши для моих лошадей. Может быть, лосиха дыхнула тем, что у них своровала. Я упала на лед и почувствовала край копыта, оно напомнило мне острую кошачью лапу. Потом стало тихо. Вместо красного цвета пришел белый. Я подумала, что дымок нельзя ухватить, им можно только любоваться. Самый свободный в этом мире – дымок.

Я очнулась от собачьего запаха, от того, что мой нос облизывала взволнованная Маруся. Она не могла понять, почему я решила подойти так близко к дикому животному из опасного темного леса. С ее языком ко мне возвращалось тело: пришла новая боль в спине и ребрах. С трудом встав, я потрогала свою голову, цела ли, и зашла в конюшню. Животные были спокойны.

В волчьей стае есть такие особи, которые помогают перевозбужденным сородичам. Они подходят к тем, кто не может успокоиться, и вылизывают уголки их ртов.

Может быть, и у людей тоже есть какой-то секрет, но они слишком мало знают о себе. Я ищу этот секрет уже много лет, но еще не смогла найти. У животных все намного проще.

Я купила этот дом потому, что он совершенен. Может быть, в нем многое не работает или не достроено, но он для меня как живой. У него есть окна-глаза и двери-уши. Чем больше живых душ у него внутри, тем ему радостнее.

Там, где я родилась, не могло быть ни одного животного. Только раз я увидела крысу, а лошадки были только игрушечные. Их ноги казались бархатными, и мне нравилось их гладить. Я гладила их так много, что лошадиные коленки стерлись до пластика. Я расчесывала их хвосты, и они вываливались, оставляя в игрушечном теле круглые черные дырочки.

Мне нравится, что здесь все вместе: и человек, и звери, и насекомые. Вокруг бегают колючие ежи и хищные лисы. В лесу летают свободные птицы. В городе или рядом с ним я всегда ощущала бездну. Из этой бездны сквозило и завывали разные голоса.

Предыдущий хозяин дома отдал мне его почти бесплатно. У него было доброе большое лицо, усыпанное родинками и крохотными кратерами. Если в человеке есть что-то неидеальное, с ним вполне можно иметь дело.

В конюшне теперь было тихо. Конь Каштан кашлял, он уже неделю кашлял: в нем как будто поселилась маленькая простуженная старушка. Каждый день я заливала ему сено кипятком и успокаивала как могла: бронхит очень удивлял Каштана, он не понимал, зачем ему кашлять. В денниках нет сквозняков, здесь иногда теплее, чем в моей собственной спальне. Но может быть, Каштан вспотел под попоной, а я оставила его мокрым на ветру. Мне было стыдно за это.

Юзуф привычно развернулся задом и раскачивался из стороны в сторону от плохого настроения. Его изогнутая, арабской породы душа раскачивалась вместе с ним. Летом он ходил гладким, а к холодам отрастил бороду, и его ноги покрылись смешным мехом. Душа Юзуфа зимой тоже стояла закутавшись в шубу.

Ирис в соседнем стойле нервничал до дрожи, потому что боялся всего, даже дрожащего на ветру листочка. Ирис – мой любимый конь, мы с ним очень похожи своей бестолковостью. В кармане моей куртки лежало старое яблоко. Я протянула его Ирису, и тот подошел ближе: вот его длинная красивая морда.

Маруся скользнула мимо коней, мимо моих ног и спряталась в дальнем углу, где лежала ее любимая косточка и плюшевая такса, с которой я срезала глаза-пуговицы.

– Все хорошо, – сказала я животным. – Еще час сна, и будем гулять.

Во дворе посыпал первый снег. Выглянув из конюшни, я всмотрелась в небо, как ребенок; еще чуть-чуть – открыла бы рот. Где-то вдалеке загорались и гасли окна.

На своем этаже я снова заварила ромашковый чай и читала новости, портила себе настроение. С людьми мне давно все понятно, особенно с городскими: от них никогда нельзя ждать хорошего. Но лысый почтальон кидает мне газеты в почтовый ящик, и я читаю их, чтобы не забывать, какими могут быть люди.

Я отправила газету в мусорку, остановившись на второй криминальной странице. Мне жалко было жертв, жалко преступников, жалко живых, жалко убитых, я не могла понять, почему нельзя жить спокойно и просто не обижать друг друга.

К семи утра пришел конюх, и я надела шапку, чтобы не смущать его короткой стрижкой-ежиком. У конюха добрая душа, потому что ему помогают его африканские предки, они бьют в барабаны и весело танцуют. Его лицо мясистое и черное, такое простое, как сервированный к завтраку стол.

Его родители работали в Москве в посольстве маленькой африканской страны, где всегда сухо и идет война. Конюх любит животных, потому что они воюют честно. У конюха под темно-серым русским тулупом всегда яркие летние рубахи. У него длинные и мягкие уши, иногда мне хочется их потрогать. Он искал работу строителем, но я быстро разгадала его душу и предложила помогать мне с конями. Жаль, что теперь мой косой сарай никто не починит.

Конюх принес разноцветных беспородных щенят, найденных где-то у помойки в строительном мешке, а еще букет рыжих засохших фонариков – в капюшоне. Сначала он протянул мне фонарики. Я люблю сухие цветы. Если собираю букет в саду – всегда дожидаюсь, чтобы цветы увяли и высохли. Многие выкидывают их раньше, потому что не понимают, что́ в цветах самое ценное.

А таких щенят я вижу раз в месяц, люди приносят их мне и говорят всегда одно и то же: на конюшне не бывает лишних животных, возьми и вот этих, псы будут охранять твой большой и безлюдный дом. Но не все могут стать своими, не все могут стать семьей.

Щенята просили маму-суку, а не меня, это было понятно. Конюх жался и улыбался, пытаясь повернуть щенков мордами, а не тощими крысиными хвостиками. Белки́ его глаз и зубы были снежного цвета.

– Думал, может, одного возьмешь? – подмигнул мне, чтобы задобрить.

Маруся недовольно тявкнула, но я и так знала: она не хочет других собак, ей нравится жить одной с конями, кроликами, курами и человеком.

– Попробуй раздать, – сказала я закуривая. – Ты их нашел, так что разбирайся сам. Так будет правильно. Вот этими руками, которыми ты их взял, надо отдать.

– А этот, рыженький? – конюх одного, бежевого, поднес прямо к моему лицу. – Редкий цвет. Возьми, хозяйка.

– Я курю, не надо ему дышать дымом.

Конюх сделал шаг в сторону, и я снова затянулась, с прищуром глядя в небо.

– Слушай! Ты сказал писательнице, что я вижу души. Она будет теперь меня доставать. Зачем ты это сказал?

– Она спросила, почему ты либо со всеми ссоришься, либо, наоборот, ото всех прячешься. – Конюх затряс ушами от волнения, и я почувствовала себя еще увереннее. – Я сказал, что ты просто заранее знаешь, что все вокруг – сволочи. Кроме животных. Возьми рыжего, ну?

– Нет. – Я задавила сигарету сапогом, потом подняла ее и выкинула в помойное ведро. – Свои проблемы думай сам.

Я спряталась у себя дома и ощущала, как конюх бесится: его душа достала барабан и била со всей дури от ярости.

Пока конюх ходил по участкам, пристраивая щенят, нужно было замочить утреннюю кашу коням: овес, отруби, жмых. Налить воды Ирису: у всех коней автопоилки, а Ирис ее боялся и пил из ведра. Посы́пать ледяную дорожку от денника к леваде песком и опилками, чтобы копыта коней не скользили. Пару лет назад один конь из дальней конюшни поскользнулся на льду и ударился головой насмерть: он часто приходил ко мне во сне и жаловался на глупую смерть.

Разобравшись со двором, я отбивала денники, закладывала свежее сено. После любого неудачного движения вилами мне простреливало тело насквозь, от пальца до уха, через синяк-копыто. Потом я забрала несколько голубых яиц у моих редких породистых несушек, чтобы сварить их и кинуть в щи.

Конюх к обеду вернулся довольный, с пустыми руками. Я пошла с Ирисом по просеке к дальнему полю. Летом здесь все в цветах: незабудках, васильках и даже маках. Чтобы им появиться цветущими летом, зимой нужно хорошенько прогнить, затаившись под снегом и мертвыми листьями.

Иногда я останавливалась, чтобы что-нибудь рассмотреть. Запутанные ветви деревьев похожи на роспись гелевой ручкой. Над ними снежные облака с дырочками для чистого неба. Такое небо бывает только тогда, когда все идет к долгому холоду, – так, по крайней мере, объясняла мне моя тетя. Жаль, что она уехала: я совсем не успела пожить с нею, чтобы чему-нибудь научиться. Она работала в старой аптеке с деревянными стенами и по-особому относилась к жизни: верила, что для всего есть лекарство.

Тетя говорила, что ей не нужен рецепт и болезнь она распознаёт по положению спины. Что все женщины нашей семьи очень чувствительны и поэтому горбятся от переживаний. Если бы я разговаривала с ней сейчас, то спросила бы, почему она нас не вылечила от этой чувствительности каким-нибудь волшебным порошком.

Ирис шевелил ушами и искал, что можно откусить или чего можно испугаться.

– Пойдем, пойдем к елкам, – сказала я. – Только не к соседским, ими можно отравиться.

В глубине леса стояли елки-великаны, куда красивее соседских. Они кормили бесплатно: Ирис потянулся к ним с большой радостью, а после стал есть собравшиеся на листьях сугробики. Потом Ирис попросил снять с него все лишнее и катался спиной по земле, дрыгая копытами. Я легла рядом с ним, пыталась сделать так же, как он, и получила огромное удовольствие.

Когда мы пошли в сторону дома, у просеки через березы белела шапка писательницы. В руках у нее были лыжные палки, и мне стало ее немного жалко. Чудачка, еще рано для лыж.

Из кармана ее пальто торчал ежедневник и горлышко странной бутылки. Заметив меня, она сразу же пошла ко мне навстречу с вежливой улыбкой, которые мне так не нравятся. Я резко развернула коня.

– Вы правда видите души? – кричала она мне в спину. – Как такое возможно?

Я увеличила скорость. Удивительно, как хранится в лесу первый снег. Будто его собрали в блюдце и сберегли, окружив нужной температурой. Я тоже так берегу своих животных – и сама себя тоже так берегу.

– А мои занятия? – кричала писательница. – Мы ведь хорошо начали! Вы так хорошо преподаете!

На самом деле я плохая учительница. Но верховую езду преподавать легко. Ездят ведь кони, а люди просто сидят сверху и делают вид, что управляют ими, как велосипедом.

Выбравшись из одной просеки в другую, мы подошли к моим любимым гнутым березам. Вдруг кто-то в соседней роще взорвал петарду, и я больно прикусила язык. Ирис с громким ржанием встал на свечку, я чудом удержалась, не скатившись с его красивой спины на землю, не ударившись снова больными ребрами.

Я спешилась и успокаивала Ириса: через ладонь я ощущала лошадиные мысли, в них сидел сосед и болтал ногами в красных сапогах. В плену моей головы зарождался вчерашний вой. Ирис решил, что снова съел что-то неправильное и что за это его наказали громкой петардой.

– Я уверена, что это он взрывает петарды! – сорвалась я на Ириса.

Мои слова подтвердила Нана: она выбежала из рощи, виляя хвостом и поскуливая. Я поцокала языком, и Нана дала погладить себя по голове, прощупать торчащие ребра. Она обнюхала мои ноги, а после побежала дальше.

– Когда-нибудь я тебя выручу, – шепнула я себе под нос.

На обратном пути мы заглянули в маленькую местную церковь. Я люблю церкви: мы с мамой ходили в похожую, это было свободное место. Мама ходила исповедоваться, а у меня никаких грехов тогда еще не было. Мамин священник был с такой бородой, в которую хотелось уткнуться лицом.

Пока Ирис стоял у входа (животных не пускали, потому что у них тоже не бывает грехов), я рассматривала иконы и потертые росписи на стенах. Мне нравились изображенные в этой церкви люди: красивые лица, а за лицами – нимбы, масляные блинцы. Иконы в нашей церкви очень старые, и я думала о том, как много людей вот так смотрели на них и думали почему-то о вкусной еде, а не о святости.

– Вы хотели бы поговорить со мной? – голос сверху.

– Оставьте меня, пожалуйста, в покое, – ответила я.

– Я здесь.

Я обернулась и увидела батюшку. Из-под коротковатой рясы у него торчали мирские ноги.

– Может быть, вам нужна какая-то помощь? – Батюшка смотрел на меня так же, как я смотрела на Нану.

– Мимесис! – я хлопнула себя рукой по лбу. – То греческое слово, которое я всегда забываю! Мимесис!

Ирис заржал, и я вышла из церкви.

С конюхом мы общаемся невнимательно, но каждый рабочий день я кормлю его щами, которые заготавливаю на двоих и сразу же на неделю. Отдельно я сварила два голубых яйца, скорлупу отложила для поделок, а яйца кинула в щи для сытости. За окном снова снег – наверно, уже четвертый. Щи конюх ел с таким аппетитом, что мне было приятно за свою стряпню.

После щей ели овсяное печенье, выдавливая на него сгущенное молоко из тюбика. Конюх рисовал сгущенкой лица: два глаза и улыбку. Из своего печенья я выковыряла весь изюм, потому что не переношу его. К печенью конюх выдул чайник иван-чая, потом резко встал и сунулся в мой туалет.

– Каждый раз забываю, что у тебя в сортире нет двери, – он развел руками, а я смотрела на него какое-то время молча.

– Дверь есть в гостевом туалете, – я громко поставила чашку и вытерла салфеткой рот. – Ты же гость? Вот и иди туда.

Потом конюх предложил мне поиграть в дурака, но я сначала не соглашалась. В карты играют, чтобы убить время, а мне не хотелось его убивать, уж лучше дальше пить чай и вытаскивать изюм из печенья ну или заняться двором и чисткой лошадей.

Но конюх стал меня уговаривать, и я зачем-то согласилась. Через минуту игры он начал мухлевать, прятать карты в рукава оранжевой рубахи. Я не понимала, как африканский негр может так по-скотски играть в дурака. От злобы я кинула ему в лицо все, что держала, включая козырного туза. И хотела кинуть что-нибудь еще, но под рукой были только изюм, салфетки и моя любимая чашка с флагом какой-то теплой страны, кажется Франции. Конюх смеялся, а я не понимала, почему он смеется, когда обманывает, это полное безумие.

– Жульничать меня научили в школе, – объяснял через смех конюх. – А чему плохому научили тебя в детстве?

– Курить и выпивать, – придумала я, тоже почему-то начав смеяться. Говорят, смехом заражаются.

Конюх с пониманием закивал. Закинув под столом ногу на ногу, он стал по-шулерски тасовать карты.

– А чего вы постоянно ссоритесь с Игорьком? Ну, который из двенадцатого дома. Он хороший мужик… называет меня шоколадным, приглашает к се-бе в гости, когда мается. Ему постоянно скучно. Мы часто сидим с его друзьями вот так, как с тобой сейчас.

– Это тот живодер? В красных сапогах?

– Ну, Игорек…

Я почувствовала, как лицо разогревается все больше. Я встала, чтобы отойти в сторону, и повернулась к конюху спиной. Скучно! Ему скучно!

– Он запускает петарды и пугает всех животных, он считает, что я должна платить за деревья, которые свешиваются на общую дорогу, – с закрытыми глазами я начала загибать пальцы. – Но самое ужасное – собака Нана. Когда он уезжает в город, то запирает ее в сарае. Там нет отопления, нет еды, нет подстилки, нет общения… Его душа совсем гнилая. Может, ему так скучно, потому что его душа покрыта плесенью.

Конюх засмеялся в голос, и я сжала столешницу так сильно, что рукам стало больно.

– Я предлагал ему сегодня щенка, а он сказал, что от тебя возьмет только деньги, и то по безналу, чтобы не запачкаться. А еще спросил, когда у тебя к коням прибавятся зебры.

Конюх зацокал языком, как дурак.

– То есть он еще и расист! И ты это терпишь!

– Почему? Зебры здесь жить не станут, потому что замерзнут. Им не наденешь такой вот замечательный русский тулуп. Это не расизм, это юмор. Я вот не обижаюсь. А ты понимаешь юмор?

– Если он взял щенков, тебе придется вернуть их обратно! Или я сейчас же пойду и сама верну их…

– Он сказал, что за елки возьмет деньгами, а не щенками.

– Я заберу у него Нану.

– Зачем? Господи, да что вы привязались друг к другу?

– Нана страдает.

– Щенков бы взяла. Почему не взяла щенка? Нана – простая дворовая собака. Живет, как жили ее предки и как живут все ее щенята!

Я подошла близко к конюху и уставилась на его уши. Удивительно, какие они длинные и мягкие: наверно, если натянуть такое ухо сильнее, то дотянешься до плеча.

Конюх вроде бы хотел у меня еще что-то спросить, открыл рот, но не спросил. Я отвела взгляд от его ушей и посмотрела в глаза. Мы стояли друг напротив друга, и конюх дал мне руку. Приобнял так, будто я была вазой, которую нужно перенести из одной комнаты в другую. Я почувствовала, что одним движением он все испортил.

– Ты с ума сошел? – спросила я.

– Как меня зовут, знаешь? – конюх обиженно отдернул от меня руку и стал застегивать пуговицы тулупа.

– Что?

– Я тебе десять раз уже говорил, как меня зовут, ты запомнила? Не настоящее имя, так хотя бы русское?

– Дима?

Конюх закатил глаза. Распахнув дверь, он сделал несколько шагов вперед, а потом обернулся снова:

– Как можно видеть душу, если она сидит внутри? Ты выдумываешь? Скажи мне честно.

– А ты откуда знаешь, где она сидит?

Конюх набрал побольше воздуха, но вместо слов облизнул губы. Я почувствовала, что сейчас заплачу. Его душа поднялась к потолку и зависла над дверным проемом, заткнув ладонью свой рот. Моя душа всегда прячется, но я могу ее хорошо представить. Кажется, она могла бы биться головой о стену.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, стоя на ступеньках, а потом ушел. Почему-то я поняла, что работать со мной он больше не станет. Хотя, может быть, все равно вернется, потому что нам было хорошо друг с другом, а испортил все он, а не я.

Чтобы успокоиться, я отрабатывала коней на корде: прицепив крючок с веревкой, кони радостно бегали по кругу. Я думала тоже побегать по кругу, но сил не было. Человеческое взяло свое.

Выпал пятый снег.

Вечером ко мне снова приходила писательница, но я ей не открыла. Я знала, что ей нужно: она хотела сделать мою историю чьей-то. Я читала все эти книжки, где жизни перерабатывают, как плохое мясо на сосиски, чтобы стало увлекательно и понятно. Она хочет сделать мою жизнь такой, чтобы угодить другим.

Я не ем мясо, хотя меня всегда восхищали падальщики: они переплавляют в своих животах живое в мертвое, как будто это не живот, а алхимический сосуд. Зато в моем старом холодильнике всегда много разных овощей. Часть из них, холодных, невкусных, я покупаю в соседнем магазине. Какую-то часть – замораживаю с лета.

Сегодня вечером мне захотелось приготовить перцы и кабачки на костре. Помню, как впервые оказалась в свободном лесу и мы делали шашлыки. Там был мамин знакомый, который сказал мне: ты – человек без пупка. Я тогда гадала, мог ли господь забыть кому-то сделать пупок. Потом поняла, что он вообще многое позабыл.

Коней я покормила, почистила и завела в денники, а сама села у костра вместе с Марусей. Нет ничего приятнее, чем костер зимой: искры поднимались в черное небо и делали вид, что они звезды. Маруся тоже сидела у костра, потому что к старости полюбила сухое тепло и жаловалась на артрит. Я знала, что впереди особенная ночь.

Через тихий ветер стало слышно, как скулит Нана. Ветер брал ее голос в щепотку и приносил в мою голову. Тонкий ласковый вой одинокой собаки, которой нужна любовь, а еще тепло, еда и свое место.

– Он снова уехал со скуки и оставил Нану од– ну, – сказала я Марусе, и она дернула ухом. – Он наверняка уехал в город, я чувствую это. Если она дома без него, то от одиночества грызет книжки, и он запирает ее в сарае вместе с вилами, граблями и газонокосилкой…

Маруся отвернулась и, чихнув, посмотрела снова на огонь. Я не понимала, почему Маруся совсем не проявляет сострадания.

– Будь здорова, – сказала я. – Понимаю, что тебе хочется жить одной собакой, но мы должны спасти Нану. Нельзя быть таким эгоистом и думать только о себе.

Маруся долго чесалась, а потом ушла в конюшню, к своей безглазой таксе.

Вой не прекращался. Из своего покосившегося сарая я взяла фонарик и лом, потому что видела на соседском красивом сарае гигантский, с собачью голову, замок. Я шла по дороге с ломом в руке, прошла мимо перекрестка и свернула к дому соседа. Я знала, что делаю правильно, и чувство правильности грело меня изнутри. Я была совершенно спокойна. Дом соседа стоял темный, покинутый, слышно было только, как в ледяном сарае скребется Нана. Калитка легко открывалась изнутри. На крыльце стояли соседские красные сапоги, подсвеченные круглой луной и звездами. Наверное, я могла бы сейчас наброситься на соседа с ломом, если бы он помешал мне спасти несчастную Нану.

Осторожно пройдя мимо входа в дом, я подошла к сараю. Замок на двери весил килограммов десять, не меньше. Где-то вдалеке зажглось окно, и я присела на корточки. Было слышно только мое дыхание, изо рта тянулся пар. С корточек я заметила, что замок не был защелкнут. Я решила, что это добрый знак.

Я открыла дверь и посветила фонариком внутрь сарая. Худощавая грустная Нана лежала на коврике в углу, а вокруг нее собирался лед и снег, будто хотел съесть ее заживо. Миска стояла пустой. Нана побежала ко мне навстречу, и мне показалось, что стало светлее от радости.

Душа у Наны была белая и маленькая, напоминала вялый цветок ландыша. Я позвала ее с собой, но Нана ходила кругами, размахивая хвостом. На гвозде у двери висел поводок, я сняла его и прицепила к ошейнику Наны. Я потянула, и она пошла за мной. Я подошла к красным сапогам соседа, потому что решила один из них закинуть на крышу. Нана огрызнулась, и я не стала так делать.

Дома нас встретила недовольная Маруся. Какое-то время мы сидели втроем: собаки не нравились друг другу и, если бы обе были моложе, стали бы рычать и кусаться.

Я дала Нане еды в деннике, и та поела с большим удовольствием. Не зная, куда ее деть, чтобы не смущать Марусю и других животных, я поднялась в свою спальню, а Нану повела за собой. Я легла в кровать, и Нана легла рядом, я пыталась окутать ее всей любовью, на которую была способна. Я накинула на нас пуховый платок и включила старую желтую лампу.

– Я понимаю, что такое тюрьма, – сказала я Нане, и она посмотрела на меня испуганными блестящими глазами. – Я тоже родилась в тюрьме. Людей иногда сажают в такой же сарай, если они напортачили. Тюрьма – это здание без света, с решетками и колючей проволокой. Комнаты в тюрьме – это гробы, из которых иногда выпускают гулять. Я прожила в таком гробу первые свои три года и мало что помню, кроме игрушечных лошадок и крысы. Потом маму выпустили, но ей снова захотелось в тюрьму. Я часто приходила к ней в гости и вспоминала то, что забыла. Сейчас я думаю, что ей было не так уж и плохо, раз она хотела вернуться. Но ты такая, как я. Ты тоже родилась в несвободе и с этим вот злым человеком. Здесь ты будешь свободна. Знаешь, кто научил меня видеть души?

Нана стала вырываться из-под пухового платка, спрыгнула с кровати на коврик и свернулась рядом клубком. Я хотела лечь рядом с ней, но все-таки осталась в кровати. Я подумала, что Нана нашла себе новое место и хочет, чтобы оно было только ее.

После мне снилась вода, протекающая из уха в ухо. Вытекающая куда-то во двор, утекающая в землю. Может, батюшка был прав и мне правда хотелось поговорить.

Ранним утром Нана разбудила меня, потому что ей нужно было на улицу. Я выпустила ее и наблюдала за тем, как она бегает по участку, обнюхивая свою землю. Ее душа радовалась новому дому. Маруся вышла из денника и села у голой яблони. Нана терлась рядом с поводком, а потом скребла калитку – хотела гулять. Я пригласила Марусю пройтись с нами, но та грызла кость, повернувшись задом. Кони смотрели на меня с обидой, потому что я не делала работу для них.

Я хотела надеть поводок, но просто кинула его в карман, и мы вышли свободно. Зимнее медовое солнце подсвечивало сугробы. Я чувствовала, что это моя собака, она не уходила далеко от моих ног. Я чувствовала, что мы как сестры, которые могут спасать друг друга.

Но где-то просигналила машина, и Нана, подпрыгнув, резко побежала от меня в сторону. Я никогда не видела, чтобы собака бежала так быстро: лапы обгоняли ее голову. Она бежала в сторону дома соседа, а я осталась стоять с пустым поводком на все том же чертовом перекрестке. Нана перепрыгнула забор и пропала.

Я медленно вернулась домой. Двор засыпало седьмым снегом. После такого снега не видно голой земли. Не было ничего видно вокруг, и стало тише. Я занялась конями, и мы всё делали молча. Все души куда-то спрятались. Я поняла, что иногда мне особенно сложно. Мне казалось, что мир рассыпается.

Когда писательница снова подошла к моей калитке, я бинтовала копыта Юзуфу. Юзуф арабской породы, и у него очень нежные копыта. Писательница поздоровалась со мной, и я кивнула в ответ.

– Можем встретиться в баре, – сказала я.

Вы бы видели ее лицо.

В бар я приходила раз в несколько месяцев: пила пиво с шоколадным вкусом и ела фисташки. Чаще всего я садилась за дальний столик и надевала что-то темно-зеленое, чтобы сливаться с занавеской. В баре жил попугай, который разговаривал разными голосами и ругался фразами, переделанными, чтобы стало смешно.

Писательница же сюда явно заглядывала часто. Она привычно села за столик, который мне не нравился.

– Кто рано встает – тот далеко от работы живет, – сказал попугай.

– Почему вы решили все-таки поговорить со мной? – спросила писательница все с той же вежливой улыбкой, достав мятый блокнотик.

Кто-то включил музыку.

– Мне интересно, как будет выглядеть моя история, если вы ее перемелете. Мне интересно, как выглядела бы моя жизнь, если бы ее было увлекательно читать.

– Вы правда видите души?

Я кивнула. Сейчас, когда меня об этом спросили, я стала сомневаться. Я чувствовала себя так неловко, будто лежала голой на холодном столе.

– Я не грустный, я трезвый, – сказал попугай и разложил свой хвост веером.

В бар зашел сосед. Он поменял красные сапоги на черные городские ботинки. Сел у барной стойки так, чтобы я не могла его видеть, но он видел меня.

– Я пишу серию захватывающих детективов, где главному герою, частному сыщику, помогает экстрасенс, – затараторила писательница, надев очки. – Он расследует пропажу детей и параллельно переживает распад своей семьи; так он вступает в отношения с экстрасенсом. Это любовный детектив. Ваш конюх сказал, что вы видите души. Волонтеры рассказывали, что вы помогали искать пропавшего ребенка два года назад. Я нашла о вас данные, что ваша мать сидела в тюрьме за убийство. Это все звучит чрезвычайно увлекательно. Расскажите, пожалуйста, свою историю.

Я думала, все будет по-другому. Вроде бы начала говорить, но слов слышно не было. Писательница смотрела на меня округлив глаза, демонстрируя внимание.

– Как именно вы видите души?

– Я подражаю животным. Это они видят души. Это называется мимесис.

Писательница поморщилась.

– Почему ты со всеми скандалишь? – прокричал с барной стойки сосед.

– Меня выгнали из дома за непосещаемость, – сказал попугай.

Я сделала вид, что не услышала соседа, и смотрела на писательницу не моргая. Нам принесли пиво.

– Про таких людей нельзя писать, – услышала я за своей спиной. – Дайте следователю нормальную бабу.

Писательница достала пудреницу и посмотрела не на меня, а в зеркало. Я подняла скатерть и юркнула куда-то под стол. Никто не замечал, что меня больше не существует. Писательница удивленно смотрела по сторонам. Сосед заказал еще пива. Скрипнула дверь бара, и зашли конюх и батюшка. Они отряхивали снег с курток. Писательница нервно дергала ногой.

– В целом экстрасенса можно и выдумать, – сказала она кому-то.

Я подумала, что запросто бы исчезла, если бы не мои звери. Если бы не Ирис, не Юзуф, не Каштан и не Маруся, которые держали меня, как взрослых держат их дети. Если это тоже тюрьма, то она нравится мне куда больше. По крайней мере, без такой тюрьмы меня бы, наверное, не стало.

– Да это наша местная юродивая! – орал сосед. – Но, знаешь, когда она совсем запирается дома – становится скучно! Когда ее нет, мне как-то не по себе. Кажется, что все слишком нормально!

– Каждый на своем месте, – сумничал батюшка.

– Иногда мы встречаемся в баре! – снова проорал сосед, и кто-то чокнулся большими пивными стаканами.

К столику подошли худые ноги официанта.

– Можно мне сосиски к пиву и картошку фри? – сделала заказ писательница.

Посидев еще немного под столом, я пробралась по стенке к выходу и пошла домой. Улица была абсолютно пустой. Маруся встретила меня у калитки, виляя хвостом.

У левады стояла лосиха. Маруся ее совсем не боялась. Вот уж точно, душа как дымок: никогда не ухватишь, только любуешься. Еще ей можно подражать. Хорошо, что я вспомнила греческое слово, мимесис. Вот оно какое, это слово.

Лосиху я назову Кларой. Имена людей необязательно запоминать. Какое-то время после ссор и встреч в баре они перестают меня донимать. Я облизнула себе уголки рта, и мне стало спокойнее. Клара вышла под лунный свет. Какая же ты красивая, Клара.