– Ах ты, выродок! Ты что, недоносок, мать родную схоронить вздумал? – бас тётки Люды звучал, как разогнанная турбина. Женя едва успел укрыть голову руками. Увесистая оплеуха не достигла цели. Женька кое-как уклонился. Неудавшаяся атака тётки Люды только подбросила поленьев в топку. Взбешённая женщина схватилась за первое, что попалось под руку – разделочную доску. Раздался глухой хлопок, словно на кухне взорвали пистон. Левое ухо Жени горело, а в голове, наверное, что-то лопнуло. От удара мальчик упал на пол, свернулся в позу эмбриона на холодном линолеуме. Брань его матери звучала в голове сдавленным эхом, будто бы Женю с головой погрузили под воду.

– А ну-ка жри! – невменяемая женщина размазывала набитый стеклом пирог о лицо сына. Острые осколки резали губы, царапали подбородок.

Запал женщины и не думал угасать. Схватив сына за ногу, тётка Люда потащила его по полу в сторону ванной.

– …вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него, – неистово, словно мессия, декламировала Женина мать, перетаскивая брыкающегося сына через порог ванной. Щёлкнул выключатель. В тусклом свете «лампочки Ильича», рядом с гудящими водопроводными трубами, стояла накрытая крышкой тридцатилитровая выварка с дюжиной насверленных отверстий по всей окружности. В металлической крышке, там, где должна была быть ручка, находилось солидных размеров отверстие, наглухо забитое самодельной деревянной пробкой. В выварке слышалась возня: с яростным скрежетом что-то исступлённо пыталось продрать когтями металл.

– Нет! Мамочка, нет! – завопил Женя, зная, что его ждёт. Эту «процедуру» он проходил уже не раз. – Пожалуйста, мама! Только не Лариска!

Мальчик забился из последних сил, словно попавший в капкан зверь.

– …ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше, – игнорируя мольбы сына, женщина выдернула заглушку из выварки.

Наступив сыну на пах, тётка Люда засунула едва начавшие заживать пальцы Женьки между приоткрытой дверью и дверной коробкой. Когда-то его папа так колол грецкие орехи.

–…и так переноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа, – женщина рывком прикрыла дверь. Раздался влажный хруст, сменившийся гортанным криком, который никак не мог принадлежать ребёнку.

Обмякшая кисть Женьки выпала из дверных тисков. Часть косяка и завес окрасились в красный. Покрытые струпьями старые раны вскрылись, как замёрзшая река по весне. Из раздутых пальцев капала алая кровь, оставляя густую россыпь клякс на кафельном полу. Скрежет внутри выварки стал яростней. Женин вопль встревожил крысу.

– Она давно не ела, – тётка Люда, не убирая ногу с Жениного паха, сунула искалеченную руку сына в чёрное жерло выварки.

Пульсирующие от боли пальцы мальчика непроизвольно нащупали жёсткий, слипшийся от крови мех, кожистый, толстый, словно трос, хвост.

– Bon appetite, Лариска! – выкрикнула тётка Люда и ударила по выварке стоявшим рядом металлическим совком.

Загремел страшный колокол. Оглушённая, взбесившаяся крыса заметалась по выварке. Словно по мясному канату, тварь взбиралась по детской руке. Впивалась острыми коготками в кожу, вгрызалась зубами в плоть. Добиралась до локтя, просовывала окровавленный нос в щель между Жениной рукой и крышкой. Падала ниц. Страшный цикл повторялся снова и снова. А чуть позже, когда животное успокоилось, по вентиляционным шахтам пронёсся душераздирающий детский вопль, растворившийся где-то под стропилами чердака, пугая голубей и тревожа бездомных кошек. Лариска, жадно слизывая кровь, начала жрать мягкие пу́чки искалеченных пальцев.

***

И Женька пропал. Пропал не так, как пропадают альпинисты в горах, или как исчезают старые коты, очевидно, уходящие умирать. Даже не так, как грибники в лесу. Нет. Он скорее пропал, как пропадает пазл мозаики за диваном: все знают, что он где-то есть, что он непременно найдётся. Вот только, нужен ли он будет кому-нибудь, когда мозаика переедет на чердак дачи, а дети вырастут?

Каникулы закончились, ноябрьские ветры уже успели обглодать заиндевевшие деревья, в квартирах дали отопление, а Женька не появлялся ни в школе, ни во дворе. Пашка, как единственный друг, единожды пытался позвонить Жене на домашний. Скорее, для очистки совести. Так сказать, «отметиться». «У Жени ангина», – дежурной фразой ответила тогда тётка Люда и бросила трубку, прежде чем Паша успел закончить банальное приветствие.

Иногда, поздними вечерами, сидя на подоконнике и зубря очередное высокопарное творение русского классика, Паша замечал детскую фигуру, бездумно прогуливающуюся по двору. В цигейке с затянутым, словно удавка, белым шарфом, в шапке с помпоном, ребёнок петлял среди голых деревьев, собирал жёлуди. Набивал ими варежки, будто обойму патронами, и отправлялся расстреливать кошек, греющихся на канализационных люках. Паша был готов поклясться сердцем матери, что это был Женька. Только у него была такая дурацкая шубка. Как-то раз, высунувшись в распахнутую форточку, Паша даже окликнул товарища. А ему хоть бы хны! Мальчуган в нелепой шубе продолжал терроризировать бездомных кошек, не обращая на Пашины оклики никакого внимания. В редкие вечера, когда Жене удавалось найти подходящую ветку потолще, одной – двум кошкам, не успевшим увернуться от хлёстких ударов мальчугана, крепко доставалось по тонким, пушистым спинкам.

А потом пропала Дина.

Мусоля в руке толстенный кусок докторской колбасы, Макс уже битый час искал своего питомца. Обшаривал все подворотни, дважды возвращался за гаражи, куда родителями настрого было запрещено соваться. Оббежал подъезды, насвистывая обветренными губами прерывистый позывной, словно осипший соловей. Оставалось только одно не исследованное место – вечно затопленный подвал третьего подъезда.

Спустившись по выщербленной лестнице к подвалу, Максим подпёр постоянно захлопывающуюся дверь лысым берёзовым веником, валявшимся рядом. Стянул с ушей шапку, чтобы лучше слышать. Вдруг Дина внутри? Может ей перебил лапу сосед-доброжелатель, или она угодила под мотоцикл и уползла умирать, забилась под водопроводные трубы и теперь жалобно скулит где-то в темноте, чуя скорую смерть. Максим не хотел думать о плохом.

Мальчик включил фонарик-брелок. Холодный луч заплясал на глубоких лужах с тухлой, коричневой водой. В нос били миазмы разлагающегося чрева подвала. Держа в одной руке кусок колбасы, а фонарик в другой, Максим, как канатоходец, балансировал на хлипкой импровизированной гати, сложенной из кирпичей и досок. Гнилой, скользкий штакетник был притоплен бурой водой.

– Дина, – громкий шёпот Макса разлетелся по тёмным коридорам. – Тю-тю-тю!

Где-то в недрах смрадного лабиринта раздался громкий всплеск. Будто щука ударила хвостом. Мальчик насторожился. Прислушался. Всплеск повторился. На сей раз громче и теперь не походил на бьющуюся в воде рыбу. Максиму показалось, что кто-то, там, в темноте, бросил на разделочную доску большой кусок сырого мяса.

– Дина? – мальчик, осторожно ступая по мосткам, уже с опаской окликнул питомца и повернул за угол.

Четыре чавкающих, звонких шлепка донеслись из тёмных недр. Максим знал, откуда именно. Там, в самом «сердце» подвала, затерявшийся в переплетении тупиковых коридоров, находился давно недействующий тепловой узел с насосной станцией. Ребята постарше рассказывали о том месте разные небылицы: о беглом зеке, скрывающемся там от милиции, о маньяке-детоубийце, который хранит в насосной свои страшные трофеи, о Матном гномике. На самом же деле Максим знал, что старшие пацаны попросту тягали туда девок. А все эти байки нужны были лишь для того, чтобы отбить у дворовой мелкоты всякое желание соваться в любовное гнёздышко взрослых.

С грохотом захлопнулась металлическая входная дверь. Веник подвёл. Макс, вздрогнув от неожиданности, соскользнул с мостков, по щиколотку вступив в зловонную воду. Засаленный кусок колбасы выпал из детской руки. Сердце пыталось выломать рёбра. Собравшись с духом, мальчик направился к тепловому узлу. Не возвращаться же на полпути! Уверяя себя, что ничего страшного в тёмных подвалах нет и быть не может, Макс осторожно приближался к приоткрытой двери в насосную. Несмотря на самоутешение, луч фонарика предательски дрожал, плясал на покрытых плесенью стенах.

Максим приоткрыл висевшую на одном завесе дверь. Блеклый свет фонарика с ещё большим неистовством заплясал на гнилых лужах, ржавых насосах, пробежался по покрытому паутиной потолку. Ребёнка забило в треморе. Издав сдавленный крик, Макс, в надежде не свалиться с мостков, схватился за рассохшуюся дверь. Та, слетев с последней хлипкой петли, рухнула внутрь теплового узла, с громким всплеском упала в чёрные лужи. Протухшая вода с ног до головы окатила Максима и того, кто стоял в дальнем углу насосной.

Там, у обвитых паутиной ржавых труб, в промокшей, со слипшимся мехом, шубе, стоял Женя. Держась одной рукой за водопроводный вентиль, он что-то яростно топтал в чёрной воде. В испачканной красным второй руке Женя держал консервный нож.

Услышав крик Макса, сопровождающийся грохотом упавшей двери, Женя обернулся. Тускнеющий свет фонарика выхватил из темноты отталкивающую фигуру: непроницаемое лицо перемазано кровью и грязью, тёмные волосы сосульками прилипли к высокому лбу, лишённые влаги глаза пристально смотрели на незваного гостя. И когда кратковременное оцепенение прошло и к Максу начала возвращаться ясность ума, он заметил, что именно так неистово топтал Женя. Сначала Максиму показалось, что это всего-навсего скрутка мокрых кабелей, затем воображение нарисовало размотанные плёнки диафильмов, на деле же это оказались вываленные наружу лиловые кишки Дины. Куча собачьего ливера влажно блестела в свете гаснущего фонарика. Садилась батарейка. Рядом, из-под тухлой воды, торчала, белея костью, сломанная лапа Дины. А у ног Жени, превратившееся в кровавую кашу из шкуры и костей, плавало то, что осталось от головы пса. Выпотрошенная консервным ножом туша животного чернела у заляпанных кровью, голубых резиновых сапожек Жени.

– Тебе хана, уродец! – крикнул Макс, пятясь назад, уже не боясь промочить ноги. – Я всё твоей мамке расскажу!

Максим постучал по гаснущему фонарику. Тот дважды подмигнул и предательски погас, оставив мальчика в кромешной тьме. В дальнем углу насосной, там, где лежал изуродованный труп Дины, послышались всплески. Резиновые сапоги Жени зашлёпали по лужам.

– Нет. Не расскажешь, – прозвучало из темноты.

***

Женя не плакал. Сидя на заднем сиденье милицейской машины, он немигающим взглядом наблюдал за тем, как его ревущую белугой мать тщетно пытаются скрутить двое тощих лейтенантиков. На помощь милиционерам спешил усатый одутловатый водитель скорой помощи. Тучная женщина в белом халате настырно совала под нос сидящей на бордюре маме Максима ампулу с нашатырём. Толпы зевак собрались у подъездов, но приближаться никто не решался. Некоторые наблюдали с балконов, нервно куря одну сигарету за другой. Ждали кульминации.

Вот, на оранжевых носилках, вынесли из подвала груду мяса, накрытую уже ставшей бордовой простынёй. Молодой медбрат, держась за перила, блевал прямо на выщербленную лестницу. Два милиционера опечатывали дверь в подвал. Один из них держал в руке перепачканный кровью пластиковый пакет, в котором одиноко алел консервный нож. Лейтенантики и водитель всё-таки совладали с тётки Людой. Грузную тушу Жениной матери теперь силой запихивали во второй милицейский ГАЗик.

А в пустых, лишённых влаги глазах Жени страшно мерцали красно-синие отблески проблесковых маячков. Взревели двигатели, завыла «скорая». Картеж покидал погрузившийся в ноябрьский сумрак двор. Из милицейской машины Женька, как в последний раз, вгляделся в Иркино окно. Свет в квартире горел, но не было слышно ни минорного легато, ни Иркиного смеха. Очевидно, его подружка сегодня не мучила фортепиано.