Если во дворе шумно, значит, вскоре у местных бескостных языков появится очередной сюжет для сплетен. Тут возможны варианты: либо бабки-квохтухи, по поводу и без, снова поносят кого-то из соседей, либо детвора опять измывается над Женькой.
Пашка, откинув в сторону учебник по истории за шестой класс, бросился к окну, будто к экрану телевизора перед показом диснеевских мультиков.
Мальчик отдёрнул бязевую штору, вгляделся в полумрак двора «сталинки». Там, в сгущающихся октябрьских сумерках, на поросшей чагой приземистой берёзе, словно загнанный псами кот, сидел Женька. Вокруг дерева, будто волчок, наяривала круги Дина – рослый щенок тигрового боксёра. Надрывистый лай собаки сливался с уже начавшим ломаться гнусавым голосом Максима – Пашкиного одноклассника и хозяина Дины, прослывшего главным хулиганом во дворе. Завсегдатаи приподъездных скамеек наперебой пророчили Максу большое будущее: детская комната милиции, тюрьма и, как следствие, «Морское дно» – кладбище, получившее своё неофициальное название за то, что приняло в свои объятия десятки моряков ещё при Союзе.
Двое ребят из соседнего двора, дружков Максима, чьих имён Пашка не знал, подливали масла в огонь – раззадоривали Дину. «Куси! Куси!» – шипели детские рты.
– Отстаньте от меня! Я вам ничего не сделал, – кричал Женька, сидя на корявой берёзе, что есть сил вцепившись в шершавый ствол. – Уходите!
– Не, не заплачет, – констатировал Максим. Глаза хулигана забегали по ковру из опавшей листвы в поисках «снаряда». Набрав из-под росшего рядом дуба полную жменю желудей, Макс швырнул бурую шрапнель в Женю. Жёлуди картечью разлетелись в разные стороны.
– А я говорю – заплачет! Зуб даю, – один из дружков Максима уже целился в загнанного Женьку куском где-то найденного кирпича. – Спорим?
Макс с опаской взглянул на товарища. Даже этот двоечник видел грань между издёвкой и потенциальным преступлением. Дина, с неистовым лаем, тщетно бросалась на ствол дерева. Пашка с замершим сердцем наблюдал за происходящим сквозь пыльную призму окна своей квартиры. Там ему ничего не угрожало. Они были знакомы с Максом чуть ли не с ясельного возраста. Но, даже не смотря на это, Паша всё равно, на каком-то подсознательном уровне, побаивался своего товарища. От Максима, как от обезьяны с гранатой, можно было ожидать чего угодно. Пёс, хоть и обладал таким же характером, как и его хозяин – дурным и неустойчивым, – не был лишён простых собачьих слабостей. Пенящаяся слюна и пираний оскал, будто по мановению волшебной палочки, исчезали с морды зверя при виде колбасы, или чего-нибудь мясного. Эта маленькая хитрость, подсмотренная Пашкой в каком-то фильме советских времён, не раз спасала его пятую точку от острых клыков-иголок Дины. Эх, знал бы это Женька.
– Уходите! – выкрикнул Женя, когда рыжий кирпич глухо ударился о ствол берёзы прямо у его головы. Лишённые влаги, словно высушенные на ветру, глаза даже не моргнули. Мальчик, как бельчонок, вцепился онемевшими пальцами в шершавую кору дерева и изредка стрелял молящим взглядом в сторону окон своей квартиры. Вот сейчас, в эту самую минуту, на балконе должна появиться его мама. С бигуди в пунцовых волосах, с раскрасневшимся от гнева одутловатым лицом, в заляпанном кетчупом плюшевом халате. Должна появиться и заступиться за сына. Но мама не появилась. Ни сейчас, ни в тот момент, когда озябшие детские пальцы отпустили берёзовый ствол, и Женя, собирая по пути всё сухие ветки, рухнул на землю, как зрелый каштан.
Пёс тут же бросился к лёгкой добыче. Дина рвала голубую олимпийку, хулиганы хохотали.
– Куси, Дина! Куси! – науськивал Максим собаку на барахтающегося в сухой листве ребёнка. Свернувшись калачиком и закрыв серое от страха лицо руками, Женька с мольбой вглядывался в фасад панельки. Понемногу в пыльных окнах загорался свет. Кто-то садился ужинать, кто-то делал уроки. Из приоткрытой форточки на первом этаже доносилось минорное легато на расстроенном фортепиано: это Ирка – подружка Жени – насиловала старый инструмент. Красной искрой упала звезда. Нужно загадать желание! А, нет, это кто-то выбросил окурок из окна. Но всё равно загадать нужно. Обязательно!
– Хочу, чтобы они отстали от меня, – процедил сквозь зубы Женя, отбиваясь от собаки. – Хочу, чтобы они ушли.
Максим с дружками, заливаясь смехом, бросали в бедолагу жёлуди, стараясь при этом не задеть слюнявую псину. Мама Жени так и не вышла на балкон, не наорала на хулиганов, не заступилась. Пашка, не зная звать отца или просто вернуться к зубрёжке, безразлично задёрнул штору. Жёлтая глазница окна подёрнулась серой бязью.
Максим выиграл спор: Женька в тот вечер так и не заплакал.
***
– Не чавкай, как свинья, – сказала тётя Люда, мать Жени, даже не удосужившись повернуться лицом к сыну. – И ложкой не греми – не в барабан бьёшь.
Словно дуплетный выстрел, прозвучало два гулких удара. Женина мать отбивала свинину к ужину. Бах! Бах! Бах! Триплет сопровождался чавканьем убоины.
От ударов бучарды звенело в левом ухе. Женя, как мог, держал ложку в перебинтованной руке и уплетал борщ. В тот вечер клыки Дины всё-таки совладали с хлипкой олимпийкой, прошли сквозь свитер, и теперь на предплечье Женьки бурел растянутый несвежий бинт. Ни о каких больницах и противостолбнячных уколах речи не шло. Мама знает как лучше.
«До свадьбы заживёт», – констатировала тем вечером тётка Люда.
Женщина, собрав в пухлую ладонь плевы и свиную обрезь, утиной походкой вышла из кухни. Из ванной донёсся звук возни. Загремела металлическая тара. Через минуту-другую тётка Люда вернулась, вытирая руки о цветастый фартук. Вновь взялась за работу. Бах! Бах! – гремела бучарда.
Женя, словно пылесос, попытался стянуть с раскалённой от перегретого борща ложки капустную гущу. Горячая сталь обожгла верхнюю губу. От боли мальчик бросил ложку в бордовое варево. С досады ударил больной рукой по столу.
– А ну не смей! – на сей раз Людмила Сергеевна всё-таки обернулась, уронив на стол молоток для мяса. – Это длань Господня, тебе, уроду, протянутая, – женщина указала рукой на кухонный стол. – А ты, по́гань, своими отростками бить по ней вздумал?
– Ну, мам… – начал было Женька, но закончить не успел. Мясистая рука матери отвесила ему звонкий подзатыльник. Женя едва не нырнул лицом в тарелку.
Мальчик посмотрел на мать полными обиды глазами. Женщина закипала.
– Я тебе покажу, как кормящую руку кусать! – второй удар пришёлся по щеке. Половина Женькиного лица исчезло под медвежьей лапой матери. У мальчика загудело в голове. Левое ухо вспыхнуло пожаром.
– А это ещё что такое? – вопрошающий взгляд тётки Люды упал и тут же прирос к пальцам сына.
Ногти Женьки пестрели от лака всеми цветами радуги. Фиолетовый, красный, голубой. Иссиня-чёрный въелся в кутикулы. Нанесённый неумелой детской рукой, да к тому же кисточкой-помелом, лак действовал на тётку Люду, как красное полотнище на быка. Женька вжался в стул. Этому тореро не суждено выйти победителем из этой схватки.
– Мам, мы просто… – начал было оправдываться мальчик.
– Опять ты с этой Иркой-дыркой путался? Что, в дочки – матери играли?! – лицо женщины походило на забытый на подоконнике помидор.
– Мама, ей же восемь! – Женька держал оборону как мог. – Мы же просто играли. Мне-то что с этого лака, а Ирке хоть побаловаться есть с кем. Она ведь одна девчонка во дворе. Я, когда мыться буду, пемзой всё отдеру, – Женька сунул матери под самый нос руку с растопыренными, как веер, цветными ногтями. – Лак-то почти весь отшелушился, смотри.
– А ты и рад потакать этой соплячке! – тётка Люда схватила сына мясистой клешнёй за тонкие пальцы. Начала заламывать. Раздался хруст сухостоя, какой бывает в лесу, когда пробираешься через валежник. Женька замычал от тупой боли. Вслед за пальцами последовала кисть. Рука мальчика выгнулась под неестественным углом.
– Господи, помилуй! Вырастила педераста, – пыхтящая, словно чайник, тётка Люда рывком стянула сына со стула и поволокла к разделочному столику, на котором среди розовеющей свиной убоины лежал молоток для отбивки мяса.
– Мама, пожалуйста, мамочка! Не надо! – Женька догадывался, что его ждёт. Он лихорадочно лягался ногами, сминая в кучу вытоптанный бежевый ковёр. – Мам, я больше не буду! Я буду с мальчиками играть!
– А ну, закрой пасть! – взревела тётка Люда. – Лариску взбесишь и меня заодно.
Женщина прислушалась. Из ванной донёсся слабый металлический скрежет. И без того большие глаза Жени теперь готовы были выпасть из глазниц. На секунду мальчик затих, но тут же забился в новых отчаянных попытках вырваться из цепких клешней матери, когда та, навалившись всем телом, прижала его руку к разделочной доске.
– Этот лак, мерзавец, ты долго не смоешь, – женщина занесла над кистью сына увесистую бучарду.
Прежде, чем мальчик успел понять, что происходит, тяжёлый, рифлёный боёк молотка с влажным хрустом упал на указательный палец. Лопнул ноготь. Бормотание пузатого телевизора заглушил Женькин крик, переходящий в сдавленное мычание. Такое, какое можно услышать в убойном цеху скотобойни. Молоток второй раз рассёк воздух. Жидко чавкнул средний палец. Тупая боль растекалась по дрожащему телу, словно ток неслась по нервам, пульсировала где-то глубоко в голове.
– Этот пальчик хочет спать, – тётка Люда вновь занесла бучарду. – Этот пальчик – прыг в кровать!
Молоток с ещё большей силой опустился на искалеченную руку. Разделочная доска пестрела алыми бусинами крови. Под расплющенными пальцами Жени растекались красные лужицы.
– Этот пальчик прикорнул, – обнажив медные зубные коронки, взревела тётка Люда и опустила окровавленный боёк на крохотный мизинец сына. – Этот пальчик уж заснул!
Женькино мычание превратилось в скулёж подбитого щенка. От боли мальчик прикусил обе щеки, давя рвущийся наружу вопль. Рот полнился вязкой, железной слюной. Глаза застелило пеленой тумана, а в голове, будто старый трансформатор, загудел обезумевший мозг. Женька терял сознание. Мальчик, обмякшей птичьей тушкой, выпал из объятий своей матери, рухнул на устеленный линолеумом пол. За окном сгущались навязчивые осенние сумерки, в стенах гудели водопроводные трубы, а из телевизора Леонид Каневский, из передачи «Следствие вели», что-то декламировал о домашнем насилии.
***
Тишину осеннего вечера разрывала оглушительная канонада. Женька выглянул в окно. На окраине двора, неподалёку от мусорных контейнеров, дворовая детвора жгла костёр. Глухие хлопки лопающихся желудей и каштанов сменялись свистом прогоравших, накрепко закрученных пробками бутылок от газировки. Тягучий, едкий дым от тлеющей сырой листвы тяжёлыми клубами перекатывался по двору. Через приоткрытую форточку в нос Жени ударил ни с чем несравнимый аромат. Запах осени, запах каникул.
В ход пошла тяжёлая артиллерия: Макс бросил в тлеющие угли обломки шифера, найденного, наверное, где-то за гаражами. Дина, заливаясь тонким лаем, носилась за Пашкой, беззлобно пытаясь схватить того за штанину.
Женька торопился. Октябрьские костры были своего рода ритуалом, знаменующим начало осенних каникул. Пропустить такое Женька никак не мог. Максима с его дружками он не боялся. В конце концов, там же Пашка, а Пашка – друг. Он заступится. Другое дело – Дина. Женя до одури боялся собак.
Плохо заживающие пальцы упрямо отказывались завязывать шнурки. Больше всего досталось мизинцу: по цвету и форме он теперь напоминал черничный рогалик с протёкшей начинкой. Под лопнувшими, частично слезшими ногтями чернели полумесяцы свернувшейся крови. Мать Жени наплела с три короба и школьным учителям, и соседям, что её сын-оболтус прищемил пальцы дверью маршрутки. Как ни странно, но в школе в эту ахинею поверили, но, по указу своей матери, Женя на уроки не ходил. Да и вообще не высовывался из дома без лишней надобности.
Женька взглянул на настенные часы. До прихода его матери со смены в магазине под лгущим названием «Выгодный» оставалось больше часа. Натянув на лоб нелепую шапку с красным помпоном, мальчик выбежал в прокуренный подъезд.
Вечерний двор встретил Женю ароматом тлеющей листвы, вороньим граем и утробным рыком Дины. Пёс, в полной боевой готовности, пуская из-под вислых щёк слюни и скаля зубы-иголки, преградил выход из подъезда. Хозяина рядом не было. Женька, вытаращив испуганные глаза, застыл словно вкопанный. На спине мгновенно выступила испарина. Лоб чесался под колючей шапкой. И мальчик, и зверь выжидали. Было очевидно, кто здесь охотник, а кто добыча. Женька осторожно шагнул назад. Дина в ту же секунду сделала короткий выпад к потенциальной добыче. Звонко пролаяла и, сморщив складчатую морду, вновь приняла боевую позу. Боязливо пятясь, не сводя взгляда с собаки, Женя медленно, шаг за шагом, скрывался в полумраке парадного. Гулко захлопнув за собой деревянную дверь, он понесся к своей квартире, перепрыгивая по несколько ступенек за раз. У Жени был план.
Мальчик подсмотрел идею в фильме «про Шурика». Скоро Дина уснёт. Решив не тратить драгоценное время на поиски снотворного, которого всё равно в доме не было, Женя засовывал битое стекло в кусок мясного пирога. «Дина заснёт мёртвым сном».
Стараясь не порезаться об осколки битой бутылки, тщательно маскируя каждое стёклышко в мясистом нутре выпечки, Женя с опаской поглядывал на часы. Скоро должна была вернуться мать.
Взведённым курком револьвера щёлкнула собачка в дверном замке. Из прихожей послышалось тяжёлое дыхание и шелест пакетов. Мальчик побелел. Сердце провалилось в желудок. Мать почему-то вернулась домой раньше.
– Сына! Грей маме ужин, – властно прозвучало из прихожей.
Женя в панике сметал остатки стекольного боя в кухонное полотенце. Саднящие, искалеченные пальцы неуклюже собирали искрящиеся осколки со столешницы.
– Чем это ты занят? – прозвучало за спиной мальчика.
От неожиданности Женя выронил из непослушных, трясущихся рук полотенце с секретным ингредиентом. Десятки блестящих осколков россыпью разлетелись по линолеуму. Наливающиеся кровью глаза тётки Люды сканировали кухню в поисках дополнительных улик. Взгляд упал на одинокий кусок пирога. Из обильной мясной начинки, словно стразы, тётке Люде подмигивали плохо замаскированные, блестящие осколки стекла.