Белинский в «Письме к Н. В. Гоголю» (1847) писал:

<…> Вы не заметили, что Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиэтизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, – права и законы, сообразные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр – не человек; страны, где люди сами себя называют не именами, а кличками: Ваньками, Стешками, Васьками, Палашками; страны, где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей. Самые живые, современные национальные вопросы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение, по возможности, строгого выполнения хотя тех законов, которые уже есть. Это чувствует даже само правительство (которое хорошо знает, что делают помещики со своими крестьянами и сколько последние ежегодно режут первых), – что доказывается его робкими и бесплодными полумерами в пользу белых негров…

Мое отношение к Достоевскому нельзя назвать ни обычным, ни простым. В своих лекциях я смотрю на литературу под единственным интересующим меня углом, а именно с точки зрения непреходящего искусства и проявления личного таланта. С этой точки зрения Достоевский писатель не великий, а довольно посредственный, со вспышками непревзойденного юмора, которые, увы, перемежаются пустошами литературных банальностей. В «Преступлении и наказании» Раскольников по той или иной причине убивает старуху-процентщицу и ее сестру. Правосудие в образе неумолимого следователя медленно подбирается к нему и в конце концов заставляет его публично сознаться в содеянном, а потом любовь благородной проститутки приводит его к духовному возрождению, что в 1866 году, когда книга была написана, не казалось столь невероятно пошлым, как теперь, когда опытный читатель не склонен обольщаться относительно благородных проституток. Однако трудность моя состоит в том, что не все читатели, к которым я обращаюсь в этой или других аудиториях, обладают достаточным опытом. Я бы сказал, что добрая треть из них не отличает настоящую литературу от псевдолитературы, и им‐то Достоевский может показаться более значительным и художественным, чем всякая дребедень вроде американских исторических романов или вещицы под названием «Отныне и вовек» и тому подобный вздор.

Однако я собираюсь подробно рассмотреть ряд действительно великих писателей – и именно на этом высоком уровне и должна вестись критика Достоевского. Во мне слишком мало от академического профессора, чтобы преподавать то, что мне не нравится. Не скрою, мне страстно хочется Достоевского развенчать. Но я отдаю себе отчет в том, что рядовой читатель будет смущен приведенными доводами.

* * *

Федор Михайлович Достоевский родился в 1821 году в довольно бедной семье. Его отец служил лекарем в одной из государственных московских больниц, а положение лекаря государственных больниц в России было тогда весьма скромным, и семья Достоевских жила в тесноте и в условиях, чрезвычайно далеких от роскоши. Его отец являл собою домашнего тирана и был убит при невыясненных обстоятельствах. Критики фрейдистского толка склонны усматривать автобиографическую черту в отношении Ивана Карамазова к убийству отца – хотя Иван и не был настоящим убийцей, но, зная о готовящемся преступлении и не предотвратив его, стал соучастником. По мнению этих критиков, Достоевский, отец которого был убит кучером, всю жизнь мучился подобным сознанием косвенной вины. Как бы то ни было, Достоевский, несомненно, страдал неврастенией и с детства был подвержен таинственному недугу – эпилепсии. Несчастья, выпавшие на его долю позже, усугубили болезненное состояние его духа и обострили недуг.

Сначала Достоевский учился в московском пансионе, а затем в Военно-инженерном училище в Петербурге. Он был равнодушен к военной инженерии, но отец мечтал о военной карьере для сына. Но и в училище он отдавал бóльшую часть времени изучению литературы. После окончания, как все выпускники этого учебного заведения, он отслужил сколько полагалось в департаменте. В 1844 году он оставил службу и целиком посвятил себя литературе. Его первая книга «Бедные люди» (1846) имела успех и у критиков, и у читателей. Существует множество легенд о том, как она была встречена. Друг Достоевского, писатель Дмитрий Григорович, уговорил его показать рукопись Некрасову, в то время издававшему наиболее влиятельный литературный журнал «Современник». Некрасов и его любовница Авдотья Панаева устроили в редакции журнала литературный салон, куда были вхожи все литературные знаменитости того времени. Тургенев, а вслед за ним и Толстой входили в число его постоянных гостей вместе с критиками левого направления Чернышевским и Добролюбовым. Напечататься в «Современнике» было достаточно, чтобы составить себе литературное имя. Достоевский отдал роман Некрасову, а ночью в постели не мог отделаться от дурных предчувствий: «Они будут смеяться над моими “Бедными людьми”», – твердил он про себя. Но в четыре часа утра его разбудили Некрасов и Григорович, которые ворвались к нему в комнату и осыпали сочными русскими поцелуями: они сели читать рукопись вечером и не могли оторваться, пока не прочли ее до конца. От избытка чувств они решили разбудить автора и немедля сообщить ему о своем впечатлении. «Ну и что же, что он спит, это поважнее сна», – решили они.

Некрасов отдал рукопись Белинскому, объявив при этом, что родился новый Гоголь. «Гоголи у вас растут, как грибы», – сухо заметил Белинский. Но, прочитав «Бедных людей», пришел в такой же восторг, тотчас потребовал, чтобы его представили новому автору, и сам обрушил на него поток комплиментов. Достоевский прослезился от радости; «Бедные люди» появились в некрасовском журнале. Успех был огромен, но, к сожалению, непродолжителен. Его второй роман или повесть «Двойник» (1846) – лучшая и, конечно, значительно более совершенная, чем «Бедные люди», – была принята довольно холодно. Но Достоевский уже успел возомнить о себе невесть что и, наивный, неотесанный, плохо воспитанный, не раз умудрился поставить себя в глупое положение и перессорился со своими новыми друзьями и поклонниками. Тургенев назвал его новым прыщом на носу русской литературы.

Ранние политические симпатии Достоевского были на стороне радикалов; он в большей или меньшей степени разделял взгляды западников. Он также примыкал к тайному обществу молодых людей (по‐видимому, не являясь его фактическим членом), сторонников социалистических теорий Сен-Симона и Фурье. Эти молодые люди собирались в доме служащего государственного департамента Михаила Петрашевского, где читали вслух и обсуждали сочинения Фурье, беседовали о социализме и критиковали правительство. После волны революций, захлестнувшей Европу в 1848 году, в России началась реакция, правительство было встревожено и обрушилось на всех инакомыслящих. Петрашевцев, в том числе и Достоевского, арестовали. Его обвинили в участии в заговоре, распространении «Письма Белинского к Гоголю», полного оскорбительных высказываний в адрес Православной церкви и царской власти, и в попытке распространения антиправительственных сочинений с помощью частной типографии. Во время предварительного следствия он находился в Петропавловской крепости, комендантом которой был генерал Иван Набоков, мой предок. (Переписка между генералом Набоковым и Николаем I об этом заключенном довольно забавна.) Приговор оказался суровым – восемь лет каторги в Сибири (этот срок позднее сократили вдвое). Перед тем как приговоренным зачитали окончательное решение суда, с ними разыграли до предела жестокий фарс: объявили, что их расстреляют, привели на плац, раздели до белья и первую партию узников привязали к столбам. И лишь затем зачитали настоящий приговор. Один из приговоренных сошел с ума. Переживания этого дня оставили глубокий след в душе Достоевского и никогда не изгладились из памяти.

Четыре года каторги Достоевский провел в Сибири в обществе убийц и воров – никакого разграничения между уголовными и политическими преступниками еще не делалось. Свои впечатления он описал в «Записках из Мертвого дома» (1862). Чтение не из приятных. Все унижения и тяготы, пережитые там, описаны с щепетильной обстоятельностью, как и сами преступники, среди которых он находился. Чтобы не сойти с ума в этих условиях, Достоевский должен был найти какой‐то выход. Им стала болезненная форма христианства, к которой он пришел за эти годы. Вполне очевидно, что осужденным, среди которых он жил, были присущи не только чудовищное зверство, но и некоторые признаки человечности. Достоевский сгустил отдельные проявления человечности и построил на них очень искусственную и совершенно патологическую концепцию, доходившую до крайней идеализации простого русского народа. Это был первый шаг на пути его долгого духовного развития. В 1854 году, когда окончился срок заключения, его отдали в солдаты, в полк, стоявший в далеком сибирском городке. В 1855 году умер Николай I, и на престол взошел его сын, Александр II. Это был лучший русский царь за всю историю прошлого века. (По иронии судьбы он погиб от рук революционеров, буквально разорванный пополам бомбой, брошенной ему под ноги.) В начале его правления многие заключенные получили амнистию. Достоевского восстановили в правах. Через четыре года он получил разрешение вернуться в Петербург.

В последние годы, проведенные в Сибири, он снова взялся за перо, написав «Село Степанчиково и его обитатели» (1859) и «Записки из Мертвого дома». А в Петербурге с головой ушел в литературную деятельность. Вместе с братом Михаилом он начал издавать журнал «Время». «Записки из подполья» и роман «Униженные и оскорбленные» (1861) впервые появились в этом журнале. Его отношение к властям претерпело значительные изменения по сравнению с юношескими крайними взглядами. Теперь его политическое кредо звучало как «православие, самодержавие и народность» – три кита, на которых держалось реакционное славянофильство. Социализм и западное вольнодумство стали для него воплощением западной заразы и дьявольским наваждением, призванным разрушить славянский и православный мир. Сегодня некоторые так же относятся к фашизму или к коммунизму, видя в них путь всеобщего спасения.

Его личная жизнь складывалась неудачно. В Сибири он женился, но брак этот не принес ему счастья. В 1862–1863 годах у него была связь с одной писательницей, они вместе посетили Англию, Францию и Германию. Эта женщина, которую он позднее называл «инфернальной», по всей видимости, была дурного нрава. Позже она вышла замуж за Василия Розанова, замечательного писателя, сочетавшего блестки необыкновенного таланта с моментами поразительной наивности. (Я знал Розанова, когда он уже был женат на другой.) Эта женщина, вероятно, оказала не очень благотворное влияние на Достоевского, еще более расстроив его неустойчивую психику. Именно во время этой первой поездки за границу, в Германию, впервые проявилась его страсть к карточной игре, которая всю оставшуюся жизнь была бедствием для его семьи и непреодолимым препятствием к какому‐либо материальному благополучию или спокойствию для него самого.

После смерти брата журнал, который он издавал, закрылся. Достоевский обанкротился, и на него легло бремя забот о семье брата – обязанность, которую он сразу же добровольно взял на себя. Чтобы справиться с этой непосильной ношей, Достоевский рьяно принялся за работу. Все самые известные сочинения: «Преступление и наказание» (1866), «Игрок» (1867), «Идиот» (1868), «Бесы» (1872), «Братья Карамазовы» (1880) и др. создавались в условиях вечной спешки: он не всегда имел возможность даже перечитать написанное, вернее – продиктованное стенографистке, которую ему пришлось нанять. В ее лице он встретил наконец очень преданную ему женщину с изрядной практической жилкой, с ее помощью уложился в сроки и постепенно начал выпутываться из долгов. В 1867 году он женился на ней. В целом это был счастливый брак. В течение четырех лет, с 1867 по 1871 год, они достигли относительного материального благополучия и смогли вернуться в Россию. С тех пор и до самой своей смерти Достоевский жил сравнительно спокойно. «Бесы» имели большой успех. Вскоре после их появления ему предложили редактировать крайне реакционный еженедельник «Гражданин», который издавал князь Мещерский. Перед смертью он работал над вторым томом романа «Братья Карамазовы», прославившегося больше всех остальных романов.

Но еще бóльшую известность получила его речь на открытии памятника Пушкину в Москве в 1880 году. За этим грандиозным событием стояла страстная любовь России к Пушкину. Лучшие писатели того времени приняли в нем участие. И самый ошеломляющий успех получила речь Достоевского. Суть ее сводилась к тому, что Пушкин есть выражение русского национального духа с его всемирной отзывчивостью, который чутко откликается на идеалы других народов, но духовно осмысливает и преображает их. В этой способности Достоевский видел свидетельство всемирной миссии русского народа. Читая речь сегодня, трудно понять причину ее оглушительного успеха. Но если вспомнить, что в это время вся Европа противостояла росту русской мощи и влияния, мы лучше поймем, какую бурю чувств вызвала речь Достоевского в патриотических душах слушателей.

Через год, в 1881 году, незадолго до убийства Александра II, Достоевский умер, заслужив всеобщее признание и почитание.

* * *

Влияние западной литературы во французских и русских переводах, сентиментальных и готических романов Сэмюэля Ричардсона (1689–1761), Анны Радклиф (1764–1823), Диккенса (1812–1870), Руссо (1712–1778) и Эжена Сю (1804–1857), сочетается в произведениях Достоевского с религиозной экзальтацией, переходящей в мелодраматическую сентиментальность.

Следует отличать «сентиментальность» от «чувствительности». Сентиментальный человек может быть в частной жизни чрезвычайно жестоким. Тонко чувствующий человек никогда не бывает жестоким. Сентиментальный Руссо, способный всхлипывать над прогрессивной идеей, рассовал своих многочисленных внебрачных детей по разным приютам и работным домам и впоследствии никогда не принимал участия в их судьбе. Сентиментальная старая дева может кормить своего попугая лакомствами и отравить племянницу. Сентиментальный политик может чтить День матери и безжалостно расправиться со своим соперником. Сталин любил детей. У Ленина исторгала рыдания опера, особенно «Травиата». Целый век писатели воспевали простую жизнь бедняков и так далее. Помните, что, говоря о сентименталистах, среди которых Ричардсон, Руссо, Достоевский, мы имеем в виду нехудожественное преувеличение обычных чувств, призванное автоматически вызвать в читателе традиционный отклик.

Рассуждения Набокова о сентиментальности в романах Достоевского

Достоевский так и не избавился от влияния западных сентиментальных романов и детективов. Влияние сентиментализма обнаруживается в том типе конфликта, который ему нравился: ставить добродетельных людей в трудное или жалкое положение, а затем выжимать из этого положения пафос до последней капли. Когда после возвращения из Сибири начали созревать основные идеи Достоевского – спасение через грех и покаяние, этическое превосходство страдания и смирения над борьбой и противлением, защита свободы воли не как метафизического, а как нравственного требования, и, наконец, главный догмат, противопоставляющий эгоистическую антихристианскую Европу братски-христианской России, – когда все эти идеи (досконально разобранные в сотнях учебников) хлынули в его романы, сильное западное влияние все еще оставалось, и хочется сказать, что Достоевский, так ненавидевший Запад, был самым европейским из русских писателей.

Еще одно интересное направление – изучение литературной родословной его героев. Так, любимый герой старого русского фольклора Иванушка-дурачок, которого братья считают бестолковым дурнем, на самом деле хитрый негодяй. Совершенно бессовестный, непоэтичный и непривлекательный тип, олицетворяющий тайное торжество коварства над величием и силой, Иванушка-дурачок, сын своего народа, пережившего столько несчастий, что с лихвой хватило бы на десяток других народов, как ни странно – прототип князя Мышкина, героя романа Достоевского «Идиот», – безусловно, положительного, чистого, невинного дурачка, источающего смирение, самоотречение и душевный мир. У князя Мышкина, в свою очередь, есть внук, недавно созданный современным советским писателем Михаилом Зощенко, – тип жизнерадостного кретина, кое‐как выживающего в мире полицейского тоталитарного государства, где слабоумие стало последним прибежищем человека.

Безвкусица Достоевского, его бесконечное копание в душах людей с дофрейдовскими комплексами, то, как он упивается трагедией растоптанного человеческого достоинства, – всем этим трудно восхищаться. Мне претит та уловка, с помощью которой его герои «через грех приходят ко Христу», или, как более крепко выразился Иван Бунин, эта манера Достоевского «совать Христа где надо и не надо». Точно так же, как меня, к сожалению, оставляет равнодушным музыка, я равнодушен к Достоевскому-пророку. Лучшим, что он написал, мне кажется «Двойник». Эта история – изложенная очень искусно, по мнению критика Дмитрия Мирского, со множеством почти джойсовских подробностей, густо насыщенная фонетической и ритмической выразительностью, – рассказывает о чиновнике, который сошел с ума, вообразив, что его сослуживец присвоил себе его личность. Повесть эта – совершенный шедевр, но поклонники Достоевского-пророка вряд ли согласятся со мной, поскольку она написана в 1840 году, задолго до его так называемых великих романов, к тому же подражание Гоголю подчас так разительно, что временами книга кажется почти пародией.

В свете исторической эволюции художественного видения Достоевский – крайне любопытное явление. Внимательно изучив любую его книгу, скажем «Братья Карамазовы», вы заметите, что в них почти нет естественного фона, как и вообще всего, что относится к чувственному восприятию. Если он и описывает пейзаж, то это пейзаж идейный, нравственный. В его мире не существует погоды, поэтому, как люди одеты, не имеет особого значения. Своих героев Достоевский характеризует с помощью ситуаций, этических конфликтов, психологических и душевных дрязг. Описав однажды наружность героя, он прибегает к старомодному приему – в сценах с ним больше не возвращается к его внешнему облику. Так не поступает большой художник; скажем, Толстой все время мысленно следит за своими героями и точно знает особый жест, которым в ту или иную минуту те воспользуются. Но есть в Достоевском нечто еще более поразительное. Казалось, самой судьбой ему было уготовано стать величайшим русским драматургом, но он не нашел своего пути и стал романистом. «Братья Карамазовы» всегда казались мне разросшейся беспорядочной пьесой, в которой именно столько мебели и других вещей, сколько требуется разным актерам: «круглый след от мокрой рюмки на садовом столе», окно, выкрашенное желтой краской, чтобы казалось, что снаружи сияет солнце, или куст, поспешно внесенный и с размаху брошенный рабочим сцены.

* * *

Позвольте мне указать на еще один метод обращения с литературой – простейший и, быть может, важнейший. Если вам не нравится книга, вы все‐таки можете получить от нее удовольствие, воображая себе иной, более правильный взгляд на вещи или, что то же самое, выражая свое отношение к ним иначе, чем ненавистный автор. Посредственное, фальшивое, пошлое (запомните это слово)[51] может по крайней мере принести злорадное, но крайне полезное удовольствие, пока вы чертыхаетесь над второсортной книгой, удостоенной премии. Но книги, которые вы любите, нужно читать, вздрагивая и задыхаясь от восторга. Позвольте мне дать вам один практический совет. Литературу, настоящую литературу, не стоит глотать залпом, как снадобье, полезное для сердца или ума, этого «желудка» души. Литературу нужно принимать мелкими дозами, раздробив, раскрошив, размолов, – тогда вы почувствуете ее сладостное благоухание в глубине ладоней; ее нужно смаковать, перекатывая языком во рту, – тогда, и только тогда, вы оцените по достоинству ее редкостный вкус и раздробленные, размельченные частицы вновь соберутся воедино в вашем сознании и обретут красоту целого, к которому вы подмешали чуточку собственной крови.

* * *

Принимаясь за работу, автор ставит себе определенную художественную задачу. Он подбирает героев, время и место, а затем находит те особые обстоятельства, которые позволят интересующим его событиям происходить естественным образом, развиваясь, так сказать, без всякого насилия со стороны автора, чтобы добиться желаемого результата, развиваясь естественно и логично из сочетания и взаимодействия пущенных им в ход сил. Мир, создаваемый художником с этой целью, может быть совершенно нереальным – например, мир Кафки или Гоголя, – но есть одно непременное условие, которое мы вправе от него требовать: пока он существует, этот мир должен вызывать доверие у читателя или зрителя. Совершенно неважно, например, что Шекспир вводит в пьесу призрак отца Гамлета. Неважно, согласимся ли мы с теми критиками, которые утверждают, что современники Шекспира верили в реальное существование привидений и поэтому он оправданно прибегает к ним в своих драмах, или допустим, что призраки – это что‐то вроде реквизита: с той минуты, как дух убитого короля появляется в трагедии, мы верим в него и не сомневаемся, что Шекспир был вправе сделать его действующим лицом. В сущности, истинная мера гениальности состоит в том, насколько созданный автором мир является его собственным, таким, какого до него никогда не было (по крайней мере, здесь, в литературе), и, что еще важнее, насколько достоверным он у него получился. Я бы хотел, чтобы вы оценили мир Достоевского с этой точки зрения.

Затем, обращаясь к художественному произведению, нельзя забывать, что искусство – божественная игра. Эти два элемента – божественность и игра – равноценны. Оно божественно, ибо именно оно приближает человека к Богу, делая из него истинного полноправного творца. При всем том искусство – игра, поскольку оно остается искусством лишь до тех пор, пока мы помним, что в конце концов это всего лишь вымысел, что актеров на сцене не убивают, иными словами, пока ужас или отвращение не мешают нам верить, что мы, читатели или зрители, участвуем в искусной и захватывающей игре; как только равновесие нарушается, на сцене мы получаем нелепую мелодраму, а в книге – просто жуткое описание, скажем, происшествия с убийством, которому место скорее в газете. И тогда нас покидает чувство наслаждения, удовольствия и душевного трепета – сложное ощущение, которое вызывает у нас истинное произведение искусства. Нам ведь не внушают ни отвращения, ни ужаса кровавые финальные сцены трех величайших на свете пьес: повешение Корделии, смерть Гамлета и самоубийство Отелло. Мы содрогаемся, но в этой дрожи есть известное наслаждение. Мы восхищаемся не гибелью героев, но потрясающим гением Шекспира. Я бы хотел, чтобы вы взглянули на «Преступление и наказание» и «Записки из подполья» (1864) именно с этой точки зрения: перевешивает ли эстетическое наслаждение, которое вы испытываете, сопровождая Достоевского в его странствиях в глубь больных душ, всегда ли оно перевешивает другие чувства – дрожь отвращения и нездоровый интерес к подробностям преступления? В других его романах равновесия между эстетическими достижениями и элементами уголовной хроники еще меньше.

И наконец, когда художник начинает исследовать движения человеческой души под гнетом невыносимых испытаний, наш интерес вспыхивает значительно быстрее и мы охотней следуем за художником, ведущим нас по темным закоулкам этой самой души, если ее реакции более или менее общечеловеческие. Я не хочу, разумеется, сказать, что нам интересна или должна быть интересна только духовная жизнь так называемого среднего человека. Разумеется, нет. Я хочу лишь сказать, что едва ли мы можем считать поведение буйнопомешанного или больного, которого только что выпустили из сумасшедшего дома и вот-вот заберут обратно, нормальным, человеческим. Реакции таких заблудших, искалеченных, изуродованных душ часто уже не являются человеческими в общепринятом смысле этого слова, или же они до того причудливы, что поставленная автором задача остается нерешенной, независимо от того, как он предполагал ее решить, исследуя столь необычные характеры.

Я обратился к врачебному исследованию конкретных случаев[52], и вот их список, классифицирующий персонажей Достоевского по категориям психических заболеваний, которым они подвержены.

I. Эпилепсия

Четыре явных случая: князь Мышкин в «Идиоте», Смердяков в «Братьях Карамазовых», Кириллов в «Бесах» и Нелли в «Униженных и оскорбленных».

1) Классический случай представляет собой князь Мышкин. Он часто впадает в экстатические состояния, склонен к мистицизму, наделен поразительной способностью к состраданию, что позволяет ему интуитивно угадывать намерения окружающих. Он скрупулезно внимателен к деталям, особенно по части почерка. В детстве с ним часто случались припадки, и врачи пришли к заключению, что он неизлечимый «идиот»…

2) Смердяков, незаконнорожденный сын старика Карамазова от юродивой. Еще в детстве он проявлял большую жестокость. Любил вешать кошек, потом хоронил их, совершая над ними богохульный обряд. Смолоду в нем развилось высокомерие, вплоть до мании величия… Он часто бился в припадках падучей… и т. д.

3) Кириллов – этот козел отпущения в «Бесах» – страдает падучей в начальной стадии. Мягкий, благородный, умный человек и все же явный эпилептик. Он точно описывает первые признаки надвигающегося приступа. Его заболевание осложняется манией самоубийства.

4) Случай Нелли не имеет значения… ничего существенного не добавляет к тому, что раскрывают три предыдущих случая о внутреннем состоянии эпилептика.

II. Старческий маразм

У генерала Иволгина из «Идиота» старческий маразм в начальной стадии, усугубленный алкоголизмом… он безответственный… вечно клянчит деньги на выпивку под ничего не стоящие долговые расписки. Когда его уличают во лжи, он на минуту теряется, но тут же снова принимается за старое. Именно эта патологическая склонность к вранью лучше всего характеризует его душевное состояние, отвечающее этому старческому упадку… ускоряемому алкоголизмом.

III. Истерия

1) Лиза Хохлакова в «Братьях Карамазовых», девочка четырнадцати лет, частично парализованная, паралич, скорее всего, порожден истерией и может быть вылечен разве что чудом… Она не по летам развита, очень впечатлительна, кокетлива и порочна; страдает ночной лихорадкой – все симптомы в точности соответствуют классическому случаю истерии. По ночам ей снятся черти… В своих грезах наяву она одержима идеями зла и разрушения. Она охотно пускается в размышления о недавно случившемся отцеубийстве, в котором обвиняют Дмитрия Карамазова: «и все любят, что он отца убил», и т. д.

2) Лиза Тушина в «Бесах» все время на грани истерии. Она чрезвычайно нервна и беспокойна, надменна, но при этом проявляет чудеса великодушия… Она подвержена странным причудам и припадкам истерического смеха, завершающегося слезами.

Кроме этих откровенно клинических случаев истерии, у героев Достоевского наблюдаются разнообразные формы истерических наклонностей: Настасья Филипповна в «Идиоте» и Катерина Ивановна в «Преступлении и наказании» страдают «нервами», бóльшая часть женских персонажей в той или иной мере отмечена склонностью к истерии.

IV. Психопатия

Психопатов среди главных героев романов множество: Ставрогин – случай нравственной неполноценности, Рогожин – жертва эротомании, Раскольников – случай временного помутнения рассудка, Иван Карамазов – еще один полупомешанный. Все это случаи с явными симптомами расщепления личности. И есть еще множество других примеров, включая нескольких совершенно безумных персонажей.

Между прочим, ученые опровергают утверждения некоторых критиков о том, будто бы Достоевский – предшественник Фрейда и Юнга. Можно убедительно доказать, что Достоевский при создании своих ненормальных персонажей широко использовал сочинение немецкого врача К. Г. Каруса «Psyche», опубликованное в 1846 году. Предположение, что Достоевский – предтеча Фрейда, основано на том, что терминология и гипотезы в книге Каруса сходны с фрейдовскими, но на самом деле параллели между Карусом и Фрейдом связаны вовсе не с основной концепцией, а лишь с терминологией, которая у двух авторов имеет разное идейное содержание.

Сомнительно, можно ли всерьез говорить об аспектах «реализма» или «человеческого опыта», рассматривая писателя, чья галерея персонажей состоит почти исключительно из неврастеников и душевнобольных. Кроме всего этого, у героев Достоевского есть еще одна удивительная черта: на протяжении книги они не меняются. В самом начале повествования мы встречаемся с совершенно сложившимися характерами, такими они и остаются без каких‐либо существенных перемен, хотя и окружение может измениться, и с ними может произойти что угодно. В случае Раскольникова в «Преступлении и наказании», к примеру, мы видим, как человек от преднамеренного убийства приходит к возможности гармонии с внешним миром, что, впрочем, проявляется только внешне, внутренне даже Раскольников не переживает какого‐либо истинного развития личности, а остальные герои Достоевского и того меньше. Единственное, что развивается в книге, находится в движении, внезапно сворачивает, отклоняется в сторону, захватывая в свой водоворот все новых героев и новые обстоятельства, – это сюжет. Раз и навсегда условимся, что Достоевский, по сути, – автор детективных романов, где каждый персонаж, представший перед нами, остается неизменным до самого конца, со всеми своими привычками и черточками, и что на протяжении книги, в которой они оказались, все они рассматриваются как шахматные фигуры в сложной шахматной задаче. Мастер хорошо закрученного сюжета, Достоевский прекрасно умеет завладеть вниманием читателя, он с непревзойденным искусством выстраивает кульминационные моменты и держит читателя в напряжении. Но, перечитывая книгу, которую вы уже однажды прочли, ознакомившись со всеми замысловатыми неожиданностями сюжета, вы сразу же заметите, что не испытываете никакого прежнего волнения.