Поскольку Достоевский умеет мастерски закрутить сюжет и с помощью недоговоренностей и намеков держать читателя в напряжении, русские школьники и школьницы упиваются его книгами наравне с Фенимором Купером, Виктором Гюго, Диккенсом и Тургеневым. Мне было, должно быть, двенадцать лет, когда сорок пять лет тому назад я впервые прочел «Преступление и наказание» и решил, что это могучая и волнующая книга. Я перечитал ее, когда мне было девятнадцать, в кошмарные годы Гражданской войны в России, и понял, что она затянута, нестерпимо сентиментальна и дурно написана. В двадцать восемь лет я вновь взялся за нее, так как писал тогда книгу, где упоминался Достоевский. Я перечитал ее в четвертый раз, готовясь к лекциям в американских университетах. И лишь совсем недавно я наконец понял, чем же так плоха эта книга.

Изъян, трещина, из‐за которой, по‐моему, все сооружение этически и эстетически разваливается, находится в 4‐й главе десятой части. В начале сцены покаяния убийца Раскольников открывает для себя благодаря Соне Новый Завет. Она читает ему об Иисусе и о воскрешении Лазаря. Что ж, пока неплохо. Но затем следует фраза, едва ли имеющая себе равную по глупости в литературе, получившей всемирную известность: «Огарок уже давно погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги». «Убийца и блудница» и «вечная книга» – какой треугольник! Это ключевая фраза, типичный риторический выверт Достоевского. Что же в ней так чудовищно плохо? Отчего она так груба и безвкусна?

Я полагаю, что ни настоящий художник, ни настоящий моралист, ни хороший христианин, ни хороший философ, ни поэт, ни социолог не свели бы воедино, в одном порыве фальшивого красноречия, убийцу – с кем же? – с несчастной проституткой, склонив их столь разные головы над этой вечной книгой. Христианский Бог, как его понимают те, кто верует в христианского Бога, простил блудницу девятнадцать столетий назад. С другой стороны, убийцу следовало бы прежде всего показать врачу. Он и она находятся в совершенно разных планах. Жестокое и бессмысленное преступление Раскольникова и отдаленно не походит на участь девушки, которая, торгуя своим телом, теряет человеческое достоинство. Убийца и блудница за чтением Священного Писания – что за вздор! Между отвратительным убийцей и этой несчастной девушкой нет никакой художественно оправданной связи. Есть лишь условная связь между готическим и сентиментальным романом. Это низкопробный литературный трюк, а не шедевр высокой патетики и набожности. Более того, обратите внимание на отсутствие художественной соразмерности. Преступление Раскольникова описано во всех гнусных подробностях, и автор приводит с десяток различных его объяснений. Что же касается Сони, мы ни разу не видим, как она занимается своим ремеслом. Перед нами хорошо известное клише. Грех блудницы принимается как должное. Здесь я позволю себе утверждение: истинный художник – это человек, никогда ничего не принимающий как должное.

Первая страница лекции о «Преступлении и наказании»

* * *

Почему Раскольников убивает? Мотивация крайне запутанна.

Достоевский довольно оптимистично пытается нас убедить в том, что Раскольников был хорошим молодым человеком, преданным семье и высоким идеалам, способным к самопожертвованию, добрым, великодушным, усердным, однако необыкновенно тщеславным и гордым – настолько, что готов был полностью замкнуться в себе, не нуждаясь в каких‐либо сердечных отношениях. Этот очень хороший, великодушный и гордый молодой человек отчаянно беден.

Почему Раскольников убивает старуху-процентщицу и ее сестру?

Очевидно, чтобы избавить свою семью от нищеты, спасти сестру, которая собирается выйти замуж за богатого негодяя, желая помочь ему окончить университет.

Но он совершает это убийство еще и для того, чтобы доказать себе, что он не обыкновенный человек, подчиняющийся неизвестно кем выдуманным нравственным законам, а личность, способная создать свой собственный закон, выдержать всю тяжесть моральной ответственности, муки совести и во имя благой цели (помощь семье, собственное образование, которое позволит ему облагодетельствовать человечество) избирающая злодейские средства (убийство) без ущерба для душевного равновесия и достойной жизни.

Он убивает еще и потому, что, согласно излюбленной идее Достоевского, распространение материалистических идей непременно приводит к разрушению нравственных устоев молодежи и может сделать убийцей даже доброго по природе юношу, так что он легко пойдет на преступление при неудачном стечении обстоятельств. Обратите внимание на то, что Раскольников, как ни странно, в своей «статье» развивает фашистские по духу идеи: человечество состоит из двух частей, толпы и сверхлюдей, большинство должно повиноваться установленным нравственным законам, но одиночкам, вставшим над толпой, должна быть дана свобода устанавливать свои законы. Так, Раскольников сначала заявляет, что Ньютону и другим первооткрывателям следовало бы без колебаний принести в жертву десятки или сотни человеческих жизней, если бы эти люди стали препятствием к тому, чтобы сделать их открытия известными всему человечеству. Позже он почему‐то забывает об этих благодетелях рода человеческого, сосредоточив свое внимание на совершенно ином идеале. Все его тщеславные устремления внезапно сосредотачиваются на Наполеоне, в котором он видит сильную личность, правящую массами из‐за своей решимости «подобрать» власть, только и ждущую того, кто «посмеет». Так незаметно происходит скачок от честолюбивого благодетеля человечества к честолюбивому тирану-властолюбцу. Перемена, достойная более тщательного психологического анализа, чем мог предпринять вечно торопившийся Достоевский.

Заметки Набокова к «Преступлению и наказанию» с осуждением «моральной и художественной глупости» романа

Еще одна излюбленная идея нашего автора заключается в том, что преступление доводит преступника до душевного ада, неизбежного удела всех злодеев. Одинокие внутренние страдания, однако, к искуплению не ведут. Искупление приходит лишь через страдание на людях, вынесенное на суд общества, через намеренное самоуничижение и позор на глазах у ближних – только они могут принести страдальцу прощение, искупление, новую жизнь и тому подобное. Таков путь, который должен пройти Раскольников, но будет ли он убивать снова – неведомо. И наконец, есть идея о свободе воли, о преступлении, совершаемом просто ради самого преступления.

Удалось ли Достоевскому внушить ко всему этому доверие? Сомневаюсь.

Раскольников, прежде всего, – неврастеник, а воздействие какой‐либо философии на невротика не помогает дискредитировать эту философию. Достоевский скорее бы преуспел, сделав Раскольникова крепким, уравновешенным, серьезным юношей, сбитым с толку и доведенным до беды слишком буквально понятыми материалистическими идеями. Но Достоевский, конечно, прекрасно понимал, что из этого ничего не получится, что, если бы даже подобный уравновешенный молодой человек проникся нелепыми идеями, перед которыми не устояла слабая психика Раскольникова, здоровая человеческая природа удержала бы его от умышленного убийства. Ибо отнюдь не случайность, что все герои-преступники у Достоевского (Смердяков в «Братьях Карамазовых», Федька в «Бесах», Рогожин в «Идиоте») не в своем уме[53].

Чувствуя слабость своей позиции, Достоевский притягивает всевозможные жизненные обстоятельства, чтобы подтолкнуть Раскольникова к пропасти преступного искушения, которая, как мы обязаны верить, разверзлась перед ним стараниями немецкой философии. Унизительная бедность, не только его собственная, но и горячо любимой сестры и матери, готовность сестры к самопожертвованию, крайняя нравственная низость намеченной жертвы – такое нагромождение случайных причин указывает на то, что Достоевский сам чувствовал трудность проведения этой идеи. Кропоткин очень точно заметил: «За изображением Раскольникова я чувствую самого Достоевского, который пытается разрешить вопрос: мог ли бы он сам или человек вроде него быть доведен до совершения преступления, как Раскольников, и какие сдерживающие мотивы могли бы помешать ему, Достоевскому, стать убийцей? Но дело в том, что такие люди не убивают».

Я также полностью согласен с утверждением Кропоткина о том, что «…люди вроде судебного следователя или Свидригайлова принадлежат к области романтического изобретения». Я пошел бы дальше и добавил к ним Сонечку Мармеладову. Соня ведет свое происхождение от тех романтических героинь, которым не по своей вине пришлось жить вне установленных обществом рамок и на которых общество взвалило все бремя позора и страданий, связанных с таким образом жизни. Эти героини никогда не переводились в мировой литературе с тех пор, как в 1731 году добрый аббат Прево представил читателям гораздо лучше написанную и потому гораздо более трогательную «Манон Леско». У Достоевского тема падения, унижения не покидает нас с самого начала, и в этом смысле сестра Раскольникова Дуня, и пьяная девочка, мелькнувшая на бульваре, и добродетельная проститутка Соня – все они сестры из единой достоевской семьи заламывающих руки героинь.

Страстная убежденность Достоевского в том, что физическое страдание и смирение исправляют нравственность человека, вероятно, коренится в его личной трагедии: должно быть, он чувствовал, что живший в нем свободолюбец, бунтарь, индивидуалист изрядно стушевался за годы и, по крайней мере, утратил непосредственность за годы, проведенные в Сибири; он, однако, упрямо продолжал считать, что вернулся оттуда «более человечным».