В повести «Детство» Горький вспоминает о жизни в доме его деда по материнской линии Василия Каширина. История удручающая! Дед был жестоким извергом, а двое его сыновей, которым мальчик приходился племянником, хоть и боялись отца, сами в свою очередь измывались над женами и детьми. Обстановка в доме слагалась из бесконечной брани, бессмысленной грызни, жестокой порки, вымогательства денег и унылых молитв.
«А между ротами и тюрьмой, – пишет биограф Горького Александр Роскин, – среди непросыхающей трясины улицы, стояли дома, коричневые, зеленые, белые, но всюду в них, как у Кашириных, ссорились из‐за пригорелого пирога и скисшего молока, так же развлекались именинами и поминками, сытостью до ушей и выпивкой до свинства»[121].
Дело происходило в Нижнем Новгороде, в среде хуже некуда – то есть мещанской, занимавшей промежуточное положение между крестьянством и нижней ступенью среднебуржуазного класса – в социальной среде, которая уже утратила здоровую связь с землей, но не приобрела ничего, что могло бы заполнить образовавшуюся пустоту, и поэтому перенявшей худшие пороки среднего класса без искупающих их добродетелей.
У отца Горького тоже было несчастливое детство, но вырос он прекрасным и добрым человеком. Он умер, когда сыну исполнилось четыре года, и именно поэтому овдовевшей матери пришлось вернуться в родное гнездо и жить со своим гнусным семейством. Единственное светлое воспоминание тех лет связано у Горького с образом бабушки, которая, несмотря на ужасное окружение, сохранила счастливый оптимизм и большую доброту. Лишь благодаря ей мальчик понял, что на свете бывает счастье и что жизнь – это и есть счастье, несмотря ни на что.
В десять лет Горький начал зарабатывать себе на жизнь. Он перепробовал немало работ и ремесел: был посыльным в обувной лавке, мыл посуду на пароходе, работал подмастерьем у чертежника и иконописца, занимался собиранием старья и ловлей птиц. Потом ему открылся мир книг, и он начал читать все, что мог достать. Сначала читал без разбора, но очень скоро у него сложился прекрасный и тонкий вкус. Страстно желая учиться, он приехал поступать в Казанский университет, но вскоре понял, что туда ему не попасть. Полунищим он очутился в компании босяков и стал записывать свои ценнейшие наблюдения, вскоре ошеломившие читателей обеих столиц.
Ему вновь пришлось наняться на работу, он устроился подручным пекаря в полуподвальной булочной, и его рабочий день продолжался четырнадцать часов. Вскоре он стал участвовать в революционном подполье, где встретил более близких по духу людей, чем в пекарне. И по‐прежнему читал все что мог – художественную и научную, социальную и медицинскую литературу, все, что мог достать.
В девятнадцать лет он пытался покончить с собой. Рана оказалась опасной, но он выздоровел. Записка, найденная у него в кармане, гласила: «В смерти моей прошу обвинить немецкого поэта Гейне, выдумавшего зубную боль в сердце…»
Он исходил пешком всю Россию, дошел до Москвы и, оказавшись там, направился прямиком к Толстому. Толстого не было дома, но графиня пригласила его в кухню и угостила кофе с булочками. Она заметила, что к мужу стекается несметное число бродяг, с чем Горький вежливо согласился. Вернувшись в Нижний, он поселился на одной квартире с двумя революционерами, высланными из Казани за участие в студенческих демонстрациях. Когда полиция получила приказ арестовать одного из них и обнаружила, что он улизнул, она арестовала Горького для допроса.
«Какой вы революционер? – сказал ему на допросе жандармский генерал. – Вы тут пишете стихи и вообще… Вот когда я выпущу вас, покажите ваши рукописи Короленко»[122]. После месяца тюремного заключения Горький вышел на свободу и, последовав совету жандармского генерала, отправился к Владимиру Короленко. Короленко был очень популярным, хотя и вполне второразрядным писателем, любимцем интеллигенции, подозреваемым полицией в революционных симпатиях, – и человеком большой доброты. Однако его критика оказалась столь резкой, что потрясла Горького, надолго оставившего литературу и уехавшего в Ростов, где он короткое время бурлачил на Волге. Таким образом, отнюдь не Короленко, а некто Александр Калюжный – политический ссыльный, с которым он случайно познакомился в Тифлисе, помог Горькому войти в литературу. Очарованный его красочными рассказами об увиденном в бесчисленных скитаниях, Калюжный настойчиво советовал Горькому записать их в той простодушной манере, в которой он их рассказывал. Когда рассказ был написан, он же отнес и напечатал его в местной газете. Это случилось в 1892 году, Горькому исполнилось двадцать четыре года.
Позднее Короленко все же очень помог Горькому – не только ценным советом, но и работой: он нашел ему место в редакции газеты, где сам сотрудничал. Весь отданный журналистике год жизни в Самаре Горький очень много работал. Бедняга учился, совершенствовал свой стиль и регулярно писал рассказы, которые потом печатались в газете. К концу этого года он стал известным писателем и получал множество предложений от газет Поволжья. Он принял предложение из Нижнего и вернулся в родной город. В своей суровой прозе он подчеркнуто обнажал горькую правду современной русской жизни. И все же каждая его строчка дышала непобедимой верой в человека. Как ни странно, этот художник непригляднейших сторон жизни, ее звериной жестокости был в то же время величайшим оптимистом русской литературы.
Он не скрывал своих революционных симпатий, что способствовало его популярности среди радикальной интеллигенции, но также заставило полицию усилить бдительность, так как он уже давно значился в списках неблагонадежных. Скоро его арестовали – при обыске у другого арестованного революционера нашли его фотографию с дарственной надписью, – но потом выпустили за отсутствием улик. Он снова вернулся в Нижний. Полиция следила за каждым его шагом. Возле его двухэтажного деревянного дома теперь круглые сутки околачивались странные личности. Один обычно сидел на скамейке, делая вид, что смотрит в небо. Другой стоял, прислонившись к фонарю, якобы погрузившись в газету. Кучер близко стоявшего у парадных дверей экипажа тоже вел себя необычно – он охотно соглашался возить Горького и любого из его гостей, куда они пожелают, и даже бесплатно, если потребуется. Но он никогда не брал другого пассажира. Все эти люди были обыкновенными соглядатаями.
Горький занялся благотворительной деятельностью. Устраивал рождественские благотворительные обеды для сотен самых бедных детей, открыл уютный дневной приют для безработных и бездомных с библиотекой и пианино, организовал рассылку деревенским ребятишкам альбомов с вырезанными из журналов картинками.
Помимо всего этого он много занимался революционной работой. Так, он нелегально переправил из Петербурга мимеограф для подпольной типографии нижегородской революционной группы. Это было серьезным преступлением. Последовали арест и тюрьма. К тому времени он уже был тяжело болен.
Общественное мнение, с которым в дореволюционной России нельзя было не считаться, широко вступилось за Горького. Его защищал Толстой, по всей России прокатилась волна протестов. Правительство вынуждено было уступить общественному мнению: Горького выпустили из тюрьмы, и он оказался под домашним арестом. «Теперь у него в прихожей и на кухне сидели жандармы. Один из них все время входил к нему в кабинет», – рассказывает биограф. Однако немного погодя мы видим, что Горький снова «принялся за работу, часто писал по ночам» и, встретив на улице знакомого, безмятежно заговорил с ним о неизбежности революции. Скажем прямо, обращались с ним не слишком сурово. «Полицейские и сыщики оказывались бессильными»[123]. (Советская милиция скрутила бы его в один миг.) Встревоженные власти выслали его в Арзамас – глухой городишко на юге России. «Насилие над Горьким вызвало гневное выступление Ленина, – сообщает Роскин. – “Европейски знаменитого писателя, – писал Ленин, – все оружие которого состояло в свободном слове, самодержавное правительство высылает без суда и следствия”»[124].
Развившаяся у него болезнь – чахотка, как и у Чехова, – в ссылке обострилась, и друзья, включая Толстого, надавили на власти. Горькому разрешили поехать в Крым.
Еще раньше, в Арзамасе, под самым носом у жандармов он занимался революционной деятельностью. Там же он написал пьесу «Мещане» (1901), изобразив скуку и затхлость, окружавшие его в детстве. Она не получила той известности, которая выпала на долю его следующей пьесы, «На дне».
Еще в Крыму, сидя как‐то вечером в темноте на террасе, Горький мечтал вслух о будущей пьесе. Он рассказывал, что главным действующим лицом явится лакей из богатого дома, попавший в ночлежку и уж не выбравшийся оттуда. Больше всего он берег воротничок от фрачной рубашки – единственное, что связывало его с прежней жизнью. В ночлежке было тесно, обитатели ее ненавидели друг друга. Но в последнем акте наступала весна, сцена заполнялась солнечным светом, ночлежники выбирались из своего смрадного жилья, забывали о ненависти… [125]
Когда пьеса «На дне» была дописана, вышло нечто более значительное, чем можно было предположить по этому наброску. Каждый ее персонаж – живое лицо и настоящее раздолье для хорошего актера. Свое театральное воплощение она получила в Московском Художественном театре – постановка принесла ей огромный успех и прославила на весь мир.
Пожалуй, здесь уместно сказать несколько слов об этом удивительном театре. До его возникновения самое изысканное меню, которое могли получить российские театралы, в основном предлагалось императорскими труппами Петербурга и Москвы. У них было достаточно средств, чтобы привлечь лучших артистов, но возглавляли их люди весьма консервативные, что в искусстве часто означает излишнюю чопорность, так что постановки в лучшем случае были крайне традиционными. Однако для талантливого актера высшим достижением считалось «пробиться» на императорскую сцену, так как частные театры прозябали в бедности и никак не могли соперничать с императорскими.
Когда Станиславский и Немирович-Данченко основали свой небольшой Московский театр, положение вскоре стало меняться. Из довольно заурядного предприятия театр начал приближаться к тому, чем он и должен быть – храмом подлинного и отточенного искусства. Московский Художественный театр существовал исключительно на частные средства его основателей и их немногочисленных друзей, но он и не нуждался в больших средствах. Главная мысль, которую он стремился воплотить, заключалась в служении Искусству не ради прибыли или славы, а ради высокой цели художественного достижения. Все роли в спектакле считались главными, каждая деталь привлекала к себе столь же пристальное внимание, как и выбор пьесы. Лучшие актеры никогда не отказывались от эпизодических ролей, которые им поручали по одной причине: они должны были соответствовать их дарованию и могли принести наибольший успех. Ни одна пьеса не исполнялась до тех пор, пока режиссер не убеждался, что художественное воплощение достигло совершенства в каждой мельчайшей детали постановки – независимо от количества репетиций. Времени на них не жалели. Восторженный дух этого высокого служения воодушевлял каждого представителя труппы, и если посторонние соображения, не связанные с поиском творческого совершенства, становились для кого‐то важнее, он или она лишались своего места в этом театральном сообществе. Увлеченные сильнейшим творческим порывом основателей театра, актеры, жившие одной большой семьей, трудились над каждой постановкой так, словно это был единственный спектакль в их жизни. В этом горении чувствовались почти религиозный восторг и трогательное самопожертвование. Работа труппы отличалась удивительной слаженностью. Актеры заботились прежде всего об успехе всей труппы, а не о своем собственном. В зал запрещалось входить после поднятия занавеса. Аплодировать между актами было не принято.
Таков был дух этого театра. Что же касается его главных идей, которые произвели революцию в русском театре, превратив немного подражательное учреждение, всегда готовое заимствовать иностранные приемы, после того как они прочно утвердились в западных театрах, в великое творческое объединение, вскоре ставшее образцом для подражания и источником вдохновения зарубежных режиссеров, то главная из них заключалась в том, что актеру прежде всего следовало избегать застывшей манеры игры, набивших оскомину приемов, а вместо этого все свое внимание и силы он должен был направить на постижение сценического персонажа. Стремясь убедительно изобразить своего героя, актер, исполнявший роль, во время репетиций должен был перевоплотиться в воображаемый характер и сохранять в действительной жизни его манеры и интонации, подходящие к случаю, а выйдя на сцену, произносить его слова как свои, словно он и есть этот человек и говорит от себя, в своей естественной манере.
Что бы ни говорили за или против этой системы, одно несомненно: если талантливые люди подходят к искусству с единственной целью искреннего служения ему в полную меру своих способностей, результат всегда вознаграждает старания. Так случилось и с Художественным театром. Успех его был огромен. Длинные очереди выстраивались еще днем, чтобы пробиться в небольшой вестибюль, самые талантливые молодые актеры искали возможности перейти к «москвичам», предпочитая их императорским театральным труппам. Скоро у театра появились филиалы – Первая, Вторая и Третья студии, сохранявшие прочную связь с исходным учреждением, хотя каждая двигалась в своем собственном художественном направлении. Был создан театр-студия Габима, где играли на иврите, хотя лучший режиссер и исполнители не были евреями. Эта студия самостоятельно добилась необычайного успеха.
Одним из лучших актеров МХТа по странной случайности был его основатель и режиссер – и я бы добавил, его руководитель-диктатор – Станиславский, в то время как Немирович-Данченко оставался со-диктатором и равноправным режиссером, создававшим свои постановки.
Самый большой успех на сцене театра получили пьесы Чехова, «На дне» Горького и, конечно, многие другие. Но чеховские пьесы и «На дне» никогда не исчезали из репертуара и, вероятно, будут навеки связаны с именем этого театра.
В начале 1905 года – в канун так называемой первой русской революции – власти приказали войскам расстрелять толпу рабочих, устроивших мирное шествие, чтобы доставить петицию царю. Позднее стало известно, что шествие организовал двойной агент, правительственный провокатор. Множество людей, в том числе и дети, стали жертвами этой расправы. Горький написал решительное обращение «Ко всем русским гражданам и общественному мнению европейских государств», где назвал эти события предумышленным убийством, а царя – главным палачом. Естественно, он был арестован.
На сей раз протесты против его ареста неслись со всей Европы от известных ученых, политиков, художников, и власти снова уступили и выпустили его (вообразите себе советское правительство, которое идет на уступки), после чего он вернулся в Москву и открыто участвовал в революционной деятельности, собирал деньги на закупку оружия и превратил свою квартиру в арсенал. Революционные студенты устроили в ней что‐то вроде тира и активно упражнялись в стрельбе[126].
Когда революция окончилась поражением, Горький тихо пересек границу и уехал сначала в Германию, затем во Францию, а потом в Америку[127]. В Соединенных Штатах он выступал на митингах, продолжая разоблачать российское правительство. Здесь же он написал свою длинную повесть «Мать» – произведение явно второсортное. С этого времени Горький жил за границей, в основном на Капри в Италии. Он не терял тесной связи с российским революционным движением, посещал съезды революционеров за рубежом и стал близким другом Ленина. В 1913 году была объявлена амнистия, и Горький не только вернулся в Россию, но даже издавал там во время войны толстый ежемесячный журнал «Летопись».
После большевистской революции Горький пользовался большим уважением Ленина и других большевистских лидеров. Он, кроме того, стал главным авторитетом в области литературы. Пользовался он своим положением скромно и сдержанно, понимая, что скудное образование не позволяет ему выносить верные суждение по многим литературным вопросам. Он широко использовал свои связи, стремясь помочь людям, подвергавшимся политическим преследованиям со стороны нового правительства. С 1921 по 1928 год он снова жил за границей, главным образом в Сорренто, – отчасти из‐за обострившейся болезни, отчасти из‐за политических разногласий с советской властью. В 1928 году ему, можно сказать, приказали вернуться на родину. С 1928 года до самой смерти (1936) он жил в России, где редактировал несколько журналов, написал несколько пьес и рассказов и по‐прежнему много пил, как, впрочем, и всю жизнь. В июне 1936 года он тяжело заболел и умер на благоустроенной даче, предоставленной ему советским правительством. Существует множество свидетельств, что он был отравлен ЧК, советской тайной полицией.
Художественный талант Горького не имеет большой ценности. Но он не лишен интереса как яркое явление русской общественной жизни.