Я ни разу не встречался с Профферами в Советском Союзе в 1970-е годы, но точно знаю, что некоторые из изданий «Ардиса», провезенных ими через границу, побывали у меня в руках. Тогда я несколько раз в год приезжал в Москву и обычно заходил к Льву Зиновьевичу Копелеву и Раисе Давыдовне Орловой, которые щедро делились со мной разными самиздатскими и тамиздатскими новинками. Году в 1977 или 1978-м Раиса Давыдовна выяснила, что я плохо знаю и потому (а также по глупости) невысоко ценю Набокова, и дала мне только что вышедшую розовую ардисовскую «Лолиту» вместе с книгой Карла Проффера «Ключи к „Лолите“» (1968). С параллельного чтения «Лолиты» и захватывающих, остроумных «Ключей» и началось мое увлечение Набоковым[609]. С тех пор я много раз перечитывал книгу Проффера, использовал многие наблюдения из нее в собственных комментариях к русской «Лолите» и считаю, что она незаслуженно списана со счетов современными исследователями Набокова.
Несомненно, на репутацию «Ключей» не лучшим образом повлиял выход в 1970 году более обстоятельного и систематичного комментария к «Лолите» Алфреда Аппеля – комментария, который переиздается вместе с романом и по сей день. Сам Аппель в предисловии к своей работе отдал должное предшественнику. «Два очарованных охотника, мы с мистером Проффером, работая независимо друг от друга, пришли к сходным результатам, и я везде, за исключением самоочевидных случаев, старался указать, где он меня опередил», – писал он в предисловии[610]. Между тем Аппель включил в свой комментарий далеко не все прозорливые наблюдения Проффера. Например, он никак не прокомментировал письмо-признание в любви Шарлотты Гумберту Гумберту, хотя, по интереснейшему предположению Проффера, впоследствии развитому в специальной статье Присциллы Мейер, в нем можно видеть «безумную травестию» («a wild travesty») письма Татьяны Онегину[611].
Противопоставляя «Ключи к „Лолите“» «катастрофически неаккуратным и серьезно неуравновешенным» работам своего главного супостата Эндрю Филда, биограф Набокова Брайан Бойд заметил, что книга Проффера отличается живостью, скромностью и, по признанию самого автора, носит предварительный характер[612]. Это, конечно, комплимент, но комплимент, по-моему, недостаточный, потому что многие соображения Проффера касательно поэтики Набокова носили отнюдь не предварительный, а основополагающий характер и были впоследствии многократно повторены (не всегда с надлежащими ссылками) десятками исследователей, не исключая и Б. Бойда. Правда, в предисловии к «Ключам» Проффер уведомлял читателей, что его книга не предлагает интерпретацию «Лолиты», но тут же добавлял, что она представляет собой серьезный «экзегетический опыт пристального чтения, предлагаемый как введение в сферы, скрытые за раздвижными панелями в набоковских потайных комнатах и в ящичках с двойным дном»[613].
На мой взгляд, исследование Проффера – это действительно хорошее введение в поэтику Набокова, выявляющее и объясняющее три ее главных аспекта – так сказать, три кита, на которых покоится набоковский художественный мир.
Во-первых, Проффер замечательно показал, какое значение для «Лолиты» имеют многочисленные литературные аллюзии. Без Гугла и прочих поисковых систем он выявил более сотни важнейших подтекстов романа у Эдгара По, Проспера Мериме, Джеймса Джойса, Роберта Браунинга, Артюра Рембо, Мориса Метерлинка, Пушкина и многих других авторов. В тех случаях, когда аллюзия осталась для него неясной, он честно говорит об этом, как бы приглашая читателя присоединиться к нему в увлекательной литературной охоте и попытаться продолжить его поиски. Приведу только один пример. Разыскивая следы похитителя Лолиты в 342 гостиничных книгах, Гумберт Гумберт недоумевает:
Who was «Johnny Randall, Ramble, Ohio»? Or was he a real person who just happened to write a hand similar to «N. S. Aristoff, Catagela, NY»? What was the sting in «Catagela»?[614]
[Букв. перевод: Кто был «Джонни Рэндел, Рембл, Огайо»? Или это был реальный человек, чей почерк случайно совпал с почерком некоего «Н. С. Аристоффа» родом из Катагелы, штат Нью-Йорк? В чем было жало «Катагелы»?]
Проффер блистательно решил загадку «Н. С. Аристоффа» из Катагелы, распознав аллюзию на Аристофана и его комедию «Ахарняне», в которой название сицилийского города Гела каламбурно превращено в Катагелу (от «издеваться над кем-то», «высмеивать»). Однако «Джонни Рэндел» поставил его в тупик:
Эта аллюзия – крепкий орешек; возможно, она отсылает к литературно-публицистическому журналу Сэмюэля Джонсона «The Rambler» («Бездельник»), где он печатал главным образом свои собственные произведения. Вероятна также отсылка к непристойной балладе «Лорд Рэндел»[615].
Сам Набоков не пожелал помочь своим комментаторам, сообщив в письме Альфреду Аппелю, что Джонни Рэнделл – это реальное лицо[616]. Однако сейчас с помощью Гугла нетрудно установить, что писатель лукавил и что Проффер был очень близок к решению загадки. Набоков действительно имел в виду балладу, но только не старинную английскую (и, кстати, вполне пристойную) – диалог умирающего молодого лорда Рэндела, отравленного своей возлюбленной, с матерью, которую он просит в последний раз постелить ему постель[617],– a ее более поздний американский вариант. По сообщениям американских фольклористов, в Колорадо герой баллады носит имя «Джонни Рэндел», а в Огайо – «Джонни Рембл»[618], так что запись в гостиничном журнале оказывается элегантным историко-литературным ребусом, отсылающим к обеим региональным версиям баллады и намекающим на неожиданную смерть героя или героини.
Во-вторых, Проффер одним из первых обратил должное внимание на цепочки мотивных перекличек, так называемые patterns, составляющие основу набоковской поэтики. В начале посвященной им второй главы книги он пишет:
…«Лолита» отчасти является детективом. Набоков вводит и прячет в тексте ключи к разгадке тайны с мастерством, превосходящим Агату Кристи или Мориса Леблана (писателей, на которых есть ссылки в повествовании). <…> Перечитывая роман, пристыженный читатель заметит цепочку подсказок, которые он пропустил при первом чтении. В некоторых – наиболее очевидных – случаях он удивится собственной первоначальной слепоте, в других – более изощренных – восхитится набоковской изобретательностью или интуицией и теми жесткими требованиями, которые мы должны выполнить, чтобы полностью понять текст[619].
Безусловно, в «Лолите», как и во всех своих романах и рассказах, написанных от лица «ненадежного» рассказчика, Набоков играет с конвенциями детектива, но главная загадка текста у него касается отнюдь не личности убийцы, а стратегий, мотивировок и пространственно-временной позиции самого повествователя, пытающегося скрыть от нас «правду» о себе, но то и дело проговаривающегося. Проходя по оставленным в тексте следам Клэра Куильти – таинственного конкурента, преследователя и двойника Гумберта Гумберта, Проффер, по сути дела, выявляет не столько скрытый до поры до времени сюжет заговора с целью похищения Лолиты другим педофилом, сколько хитроумный обман героя-рассказчика, который хочет переложить хотя бы часть своей вины на кого-то другого.
В-третьих, Проффер вскрывает механизм набоковского «блестящего» стиля, основанного на парономазии, квазипоэтической инструментовке и визуальной образности. Яркие примеры каламбуров, ассонансов, аллитераций, метрических вкраплений и тому подобного, приведенные им в третьей главе книги, давно стали хрестоматийными и положили начало плодотворной критической традиции изучения языка Набокова[620].
В качестве приложения к книге Проффер дает составленную им подробную и очень полезную хронологию «Лолиты», в которой отмечает некоторые противоречия внутри романных датировок. Среди них – интереснейший казус пятидесяти шести дней, в течение которых, по утверждению Гумберта Гумберта в финале романа, он после ареста – «сначала в лечебнице для психопатов, где проверяли мой рассудок, а затем в сей <…> похожей на могилу темнице» – писал свою «исповедь». Однако, как отметил (опять-таки впервые) Проффер, «с 25 сентября (день его ареста) до 16 ноября (день его смерти) проходит меньше пятидесяти шести дней»[621] и, следовательно, в распоряжении Гумберта было самое большее пятьдесят два дня. Это расхождение породило длительный, ожесточенный и до сих пор не закончившийся спор среди набоковедов. Одни (как, например, Б. Бойд[622]) утверждают, что Набоков просто ошибся в расчетах и не заметил противоречия; другие (как, например, автор этих строк[623]) доказывают, что мы имеем дело не с ошибкой, а с авторским ключом, открывающим главный секрет романа – «придуманность» тех романных событий, которые произошли после 21 сентября, когда Гумберт, по его словам, начал писать свою книгу. Среди аргументов в пользу последней гипотезы – тот факт, что Набоков не исправил ошибку ни при подготовке вместе с Аппелем комментированного издания «Лолиты», ни в русском переводе романа. Теперь, когда опубликована переписка Набокова с Профферами, мы знаем, что он внимательно изучил приложение к «Ключам» и попросил Карла уточнить, где именно в романе находится другая указанная им хронологическая неточность, мелкая и несущественная[624], но ни словом не обмолвился о проблеме пятидесяти шести дней, хотя не мог не понимать, что от ее решения во многом зависит интерпретация второй части «Лолиты».
Главным адресатом Проффера был, конечно же, сам Набоков, чьим излюбленным играм и шуткам он любил подражать. Так, Проффер благодарит за компетентные советы некоего Марка В. Болдино (не вполне корректная анаграмма Владимира Набокова), а сам Набоков на полях своего экземпляра книги пишет: «Не полностью анаграммированное имя человека, которому выражена благодарность за „компетентные советы“ (Марк В. Болдино), следовало бы заменить на Вивиан Даркблум [Vivian Darkbloom], как именуют Вашего покорного слугу»[625]. В примечания к книге Проффер включает остроумную пародию на Джойса, выдает ее за цитату из «Поминок по Финнегану»[626] и сообщает об этом Набокову, чтобы тот посмеялся вместе с ним[627]. Диалог с прославленным писателем молодой профессор старается вести на равных, демонстрируя ему свою любовь и почтение, но, в отличие от большинства набоковедов, отказываясь благоговеть перед каждым его словом.
В некоторых случаях Профферу даже удается поймать Набокова на литературной краже и/или промахе[628]. Обсуждая поиск системы скрытых мотивных перекличек в романе, он заметил, что М. О. Гершензон в статье о «Станционном смотрителе» уподобил подобные операции «разгадыванию детской картинки-загадки, на которой надо найти спрятанного среди листвы тигра – сделать это совсем не просто, но когда вы его, наконец, обнаружили, вы удивляетесь, как можно было не увидеть его раньше»[629]. На самом деле Проффер перифразирует здесь не столько Гершензона, сколько знаменитую концовку автобиографической книги Набокова Speak, Memory/«Другие берега», где автор, направляющийся к пристани, чтобы сесть на пароход и уплыть из Европы в Америку, «с великим удовлетворением» отмечает, как среди хаоса крыш и бельевых веревок вырастает пароходная труба – «вроде того, как на загадочных картинках, где все нарочно спутано („Найдите, что спрятал матрос“), однажды увиденное не может быть возвращено в хаос никогда» [V: 335]. Еще за год до выхода «Ключей» эта великолепная цитата уже была использована для описания набоковской поэтики[630], и невозможно себе представить, чтобы Проффер, в своей книге сославшийся на Speak, Memory более двадцати раз, ее не помнил. Почему же тогда в сходном контексте он предпочел сослаться на менее эффектную и мало кому в Америке известную фразу Гершензона? Думаю, только для того, чтобы дать понять Набокову, очень не любившему обнародовать свои источники, что он, Карл Проффер, знает, откуда Набоков позаимствовал свое сравнение, исподволь связавшее поэтику автора «Других берегов» с пушкинской.
Не побоялся Проффер сообщить Набокову и о замеченной им ошибке в комментарии последнего к «Евгению Онегину». Рассказывая об увлечении Пушкина Аннет Олениной, Набоков ошибочно указал, что та дала поэту прозвище Джек Ровер (Jack Rover), по имени персонажа давно забытой комедии Wild Oats, or, the Strolling Gentleman (1791) ирландского драматурга Джона О’Кифа[631]. «Не без некоторого удовольствия, которое, думаю, Вы поймете, осмелюсь указать на допущенную Вами ошибку», – пишет Проффер по этому поводу в письме от 4 октября 1966 года, объясняя, что Оленина называла Пушкина не Джеком Ровером, а «Красным корсаром» («Red Rover») – по прозвищу главного героя одноименного романа Фенимора Купера. По его словам, «куперовский благородный пират больше напоминает (нет, на самом деле не напоминает, но милой Аннет так этого хотелось) Пушкина, чем Джек Бродяга»[632]. Набоков сразу признал правоту своего дерзкого корреспондента и внес соответствующую поправку во второе издание комментария (1975), где поблагодарил Проффера за ценное уточнение[633].
В диалоге с Набоковым Проффер мог отстаивать свою точку зрения, несмотря на различия «весовых категорий». Скажем, упомянув в рукописи «Ключей» замечание, которое Шарлотта на дурном французском языке делает дочери: «Ne montrez pas vos zhambes» [«Не показывайте свои ноги»], он высказал предположение, что здесь подразумевается знаменитый моностих Валерия Брюсова «О закрой свои бледные ноги». «Аллюзия на Валерия Брюсова – это чушь», – резко возразил Набоков в частном письме[634]. Но Проффер не сдался и в печатной редакции книги оставил свое предположение без изменений, лишь добавив в начале предложения оговорку, обращенную прямо к оппоненту: «Быть может, это чушь, но…»[635].
Надо сказать, что в целом Набоков отнесся к «Ключам» весьма доброжелательно. В рукописи он заметил не более десяти ошибок, пропусков и неточностей, а затем, прочитав и похвалив вышедшую «элегантную книгу», назвал ее автора «товарищем по комментаторству» («a fellow glossarist») и указал всего лишь на несколько мелких погрешностей. Решительно не понравился Набокову только один пассаж «Ключей», в котором Проффер упрекнул писателя в том, что он «слишком много думает и поэтому поддается анализу», усмотрев в его исключительном уме и мастерстве одновременно и силу, и кардинальную слабость, не позволяющую ему «достичь высших кругов Рая для художников»[636]. Ответ на критику обиженного Набокова, однако, был весьма сдержанным и благородным:
Значительная часть того, что «думает» мистер Набоков, была придумана его критиками и комментаторами, включая мистера Проффера, за мыслительный процесс которых мистер Набоков ответственности не несет. Многие из прелестных комбинаций и ключей, хотя их вполне можно принять, никогда не приходили мне в голову или же появились на свет благодаря авторской интуиции и вдохновению, но не расчету и мастерству. Иначе не стоило бы огород городить – ни Вам, ни мне[637].
Защищаясь от обвинений в «мозговой игре», Набоков делает важное заявление, которым дезавуирует свои постоянные претензии на тотальный контроль над собственными текстами и их читательским восприятием. Когда он признает, что многие «комбинации и ключи», замеченные Проффером и другими исследователями, не были им предусмотрены и тем не менее являются приемлемыми, это, по сути дела, есть признание примата интенций текста над интенциями автора – крайне редкий для Набокова случай авторского самоумаления. Возражение на замечание Проффера тогда становится комплиментом критику, наблюдения которого смогли удивить и в то же время убедить самого создателя текста.
Я думаю, что именно остроумные комментарии Проффера к «Лолите», его чувство собственного достоинства в науке и в жизни, его преданность русской литературе и культуре заслужили ему уважение и дружбу Набокова. После основания издательства «Ардис» (название которого, как известно, взято из набоковской «Ады»), Карл и Эллендея Профферы становятся единственными издателями произведений Набокова на русском языке, ведут с ним постоянную переписку, навещают его в Монтре. После поездок в СССР они сообщают изумленному писателю, что в стране «немыслящих тростников» у него есть просвещенные читатели, которые знают и умеют высоко ценить его книги. От Профферов Набоков узнает об их московских знакомых и друзьях, через них передает деньги и посылки для бедствующих и преследуемых, благодаря им начинает интересоваться новой советской литературой, читает Окуджаву, Бродского, Сашу Соколова и даже пишет письмо в защиту Владимира Марамзина – уникальный для него случай политического активизма.
С другой стороны, в Советском Союзе Профферы выступали как доверенные лица, представители и – по словам самого Карла – «главные западные пропагандисты»[638] Набокова, немало способствуя тому, что его книги вошли в неподцензурный советский литературный дискурс конца 1960-х – 1970-х годов. Следы внимательного чтения набоковской (или, точнее, сиринской) прозы нетрудно обнаружить в произведениях Юрия Трифонова, Василия Аксенова, Андрея Битова, Саши Соколова, ленинградских «горожан» и некоторых других писателей этого времени. Собственно говоря, именно с Профферов и их издательства берет начало история восприятия Набокова в Советском Союзе и России – история, которая когда-нибудь будет написана.