Если в эпоху раннего Средневековья розовый цвет редко можно увидеть в иконографии, упоминания о нем в текстах встречаются еще реже. Между тем во многих книгах речь идет о цветах: упоминания можно найти в патристике, литургике, экзегетике, агиографии, а также в поэтических, повествовательных, энциклопедических и даже технических текстах. Но о розовом нигде ни слова, даже в простых перечнях существующих оттенков или тонов. То же самое касается первых попыток упорядочить скудный цветовой лексикон, а также коды и практики, в которых становится значимым различение цветов. Такую работу на рубеже тысячелетий пытаются осуществить трактаты по литургии, а позднее, во второй половине XII века, – зарождающаяся геральдика. Но ни в одной из этих областей розовый цвет не востребован: и так будет вплоть до раннего Нового времени, а возможно, и до современной эпохи. Однако даже тогда к розовому будут прибегать лишь в исключительных случаях, что бы там ни писали некоторые малоосведомленные авторы[14].
Но прежде, чем изучить положение дел в литургике и геральдике, давайте выясним, есть ли место розовому в другой цветовой «системе», более ранней, а быть может, и самой древней из всех, какие видел и описал человек, – в радуге.
Античные и средневековые представления о радуге имеют мало общего с той радугой, которую мы знаем сегодня[15]. Однако до нас дошло большое количество описаний и изображений радуги, и ни в текстах, ни в иконографии она не представляет собой последовательность семи цветов, расположенных в знакомом нам порядке: фиолетовый, синий, голубой, зеленый, желтый, оранжевый, красный. Такая радуга появится только после открытия Исааком Ньютоном в 1666 году цветового спектра, а то и позже, в середине XVIII века. Почему до этой даты существовали такие расхождения с тем, как воспринимаем радугу мы? Ведь это метеорологическое явление не изменилось со времен Античности, да и зрение человека осталось таким, как было. Да, конечно. Но зрение и восприятие – далеко не одно и то же; а визуальное воспроизведение, в еще большей степени, чем восприятие, – это исключительно культурный феномен.
Вернемся в Средневековье, время, когда многие авторы рассуждают о радуге, особенно в эпоху Каролингов и в XIII веке, который считается золотым веком оптики. В этот период радуга привлекает внимание многих ученых, которые заново открывают для себя «Метеорологику» Аристотеля и труды арабских оптиков[16]. Все они стремятся определить число и последовательность цветов в радуге. Но никто даже близко не предлагает последовательности, которая имела бы что-то общее с современным спектром. Все видят в радуге результат смягчения солнечного света после его прохождения через водную среду, более плотную, чем воздух, то есть некую градацию, идущую от более светлого к более темному. Но еще чаще, чем дискуссии о реальных цветах, между учеными разгораются споры об отражении, преломлении или поглощении световых лучей, об их измерении и о величине образуемых ими углов. Впрочем, большинство аргументов и рассуждений заимствуются у античной культуры либо у арабской науки – как и все рассуждения врачей о том, как человек воспринимает цвета. Что же до изображения радуги в иконографии, распределение цветов в ней от раза к разу меняется: никакого единого для всех правила нет, кроме того, что в разноцветной дуге должны присутствовать четыре цвета – иногда три или пять и только в редких случаях больше, – сгруппированных в произвольном порядке. Часто там присутствует золотой цвет, а также красный. Вообще диапазон оттенков в воображаемой радуге очень велик: здесь и белый, и черный, и серый, и коричневый. А вот розового не бывает никогда, хотя именно этот цвет приобретает порой небо на заре или в сумерках. Розовый остается неизвестным физике и оптике, как в Средневековье, так и в Новое время, вплоть до наших дней. Какая бы ни была эпоха, ее наука не знает и не хочет знать о розовом цвете!
Такой же позиции по отношению к розовому придерживается и католическая литургия, во всяком случае, до XIX века. Здесь нам стоит задержаться, потому что появились не имеющие под собой никаких исторических оснований утверждения, связывающие розовый цвет с определенными праздниками литургического календаря. Как мы скоро увидим, это может затрагивать только современную эпоху.
Как ни удивительно, до сих пор не существует фундаментального исследования о происхождении, становлении и распространении богослужебных цветов[17]. Конечно, задача эта трудная, к тому же в наших знаниях по многим вопросам остаются пробелы, – речь идет не только о раннем Средневековье, но и обо всем Средневековье в целом. В эпоху раннего христианства священник отправляет службу в своей повседневной одежде; отсюда и некоторое единообразие в масштабах всего христианского мира, а также преобладание одежды из белых или неокрашенных тканей. Постепенно, однако, белый цвет закрепляется за пасхальной литургией и службами в другие наиболее важные праздники. Святой Иероним, Григорий Турский и другие отцы Церкви единодушны в том, что белый цвет – наиболее торжественный. Тем не менее богослужебная практика варьируется от епархии к епархии и повсеместно находится под контролем епископов, которые редко выносят нормативные решения по литургическим цветам и ограничиваются тем, что, подобно провинциальным соборам, обновляют запреты на пеструю одежду и напоминают о главенстве белого.
Начиная с IX века, в литургических облачениях и тканях появляются элементы роскоши, золото и яркие, насыщенные краски. Эта тенденция, получившая довольно-таки широкое распространение, сопровождается появлением ряда спекулятивных трактатов, авторы которых рассуждают о символике литургических одежд и порой упоминают о цветах. Эти цвета могут быть самыми разными, как и их привязка к тем или иным датам церковного календаря, – но розового среди них нет[18]. Вопрос, однако, в том, насколько эти сочинения – все они анонимные, зачастую их сложно датировать, локализовать, а иногда и понять – могли влиять на реальную практику богослужения. Хотя в ту эпоху, как нам известно, уже закрепилась традиция связывать определенный цвет с тем или иным праздником или периодом церковного года, различия между епархиями все еще достаточно велики.
И тут на сцену выходит кардинал Лотарио ди Сеньи, будущий папа Иннокентий III. Около 1195 года, когда он еще занимает пост кардинала-диакона и понтификат Целестина III, враждебного его семье, временно отстраняет его от дел папской курии, он пишет несколько трактатов, один из которых, «De sacro altaris mysterio» («О святом таинстве алтаря»)[19], посвящен мессе. Эта ранняя работа (иногда высказывается мнение, что она недостойна великого Иннокентия III), по обыкновению того времени, изобилует компиляциями и цитатами. Но именно в этом ее ценность для нас: кардинал Лотарио пересказывает и дополняет то, что было сказано до него на интересующую нас тему. Вдобавок в трактате есть немало подробностей о тканях, которые использовались в Римской епархии для церковного убранства и облачений священников до его собственного понтификата. В те времена другие епархии по желанию могли ввести у себя правила, существовавшие в Риме, но ничто не обязывало их к этому, ибо римские правила еще не стали нормой для всего христианского мира: зачастую епископы и верующие придерживались местных традиций. Однако авторитет Иннокентия III был настолько велик, что в течение XIII века ситуация стала меняться. В людях крепло убеждение: то, что принято в Риме, для остальных епархий – закон.
Здесь у нас недостаточно места, чтобы подробно обосновать соотнесенность тех или иных цветов с определенными датами литургического года и объяснить их символику, как это делает в своем трактате кардинал Лотарио. Скажем только, что белый, символ чистоты, подходит для праздников, посвященных ангелам, девам и исповедникам, для Рождества и Богоявления, для Великого четверга, Пасхи, Вознесения и Дня Всех Святых. Красный, напоминающий о крови, пролитой Христом и за Христа, годится для праздников апостолов и мучеников, для Воздвижения и Пятидесятницы. Черный, цвет скорби и покаяния, следует использовать для заупокойной мессы, а также в течение всего Адвента и Великого поста. Наконец, зеленый надлежит использовать в те дни, для которых не подходят ни белый, ни красный, ни черный, ибо – и это интересное замечание – «зеленый цвет является средним между белизной, чернотой и краснотой»[20]. И ни одного упоминания о розовом.
Хотя трактат Лотарио о богослужебных цветах имел скорее описательный, чем нормативный характер, он способствовал унификации литургии. Его мысли были развиты и систематизированы в знаменитом труде Гийома Дюрана, епископа Мендского «Rationale divinorum officiorum» («О чине богослужения», 1285–1286). Это сочинение в восьми томах, представляющее собой самую обширную средневековую энциклопедию предметов, знаков и символов, связанных с богослужением, воспроизводит главу трактата Лотарио о литургических цветах, дополняет перечень праздников и превращает простое описание обычаев римской епархии в стройную, законченную систему. Когда узнаёшь, что до нашего времени дошли сотни рукописей «О чине богослужения», а само это сочинение стало третьей по значимости печатной книгой в истории – после Библии и Псалтири, начинаешь понимать, какое влияние оказало на западноевропейскую культуру столь подробное и нормативное изложение символики литургических цветов[21].
Хотя Гийом, как и Лотарио, ни разу не упоминает розовый, он охотно говорит о фиолетовом, объясняя, в частности, что этот цвет может заменить черный во время Адвента и Великого поста. Еще он уточняет, что на всенощных бдениях в канун больших праздников, сопровождающихся постом, вместо черного или обычного фиолетового допустимо использовать «бледный, даже мертвенно-бледный фиолетовый». Неоднозначность этой формулировки позднее привела к различным недоразумениям; так, в XVII веке для некоторых календарных праздников, в основном третьего воскресенья Адвента и четвертого воскресенья Великого поста, также стали использовать этот самый «бледно-фиолетовый цвет». Хотя оба эти дня всегда назывались (и до сих пор называются) по начальным словам вступительной части мессы: «воскресенье Gaudete» и «воскресенье Laetare», то есть в первом случае «Ликуйте», а во втором «Радуйся»…
В латинских текстах, появившихся до и после Тридентского собора, «бледно фиолетовый» время от времени упоминается, а розовый – никогда. Но в XIX веке некоторые авторы, цитируя эти тексты, сочли нужным передать смысл различных слов и выражений вроде violaceus pallidus, hyacinthinus, subviolaceus, с помощью прилагательного «розовый»: на их взгляд, бледный, то есть светлый и мало насыщенный оттенок фиолетового, был очень близок к розовому. У них нашлись последователи: в те немногие праздники, для которых использовался «бледно-фиолетовый», его мало-помалу стали заменять розовым, и эта тенденция сохранилась до сих пор. Но здесь мы имеем дело не просто с ошибкой перевода, а с прямой подменой смысла. На древней цветовой шкале, со времен Древнего Рима, затем в Средние века и в раннее Новое время фиолетовый никогда не располагался между красным и синим, его место было между синим и черным. Иначе говоря, в ту эпоху фиолетовый не имеет ничего общего ни с красным, ни с пурпурным, ни с розовым; а когда он «бледный», то в нем ощущается родство скорее с серо-голубым или с сиреневым. Только после того как Ньютон откроет спектр, а позднее, в XVIII веке, окончательно утвердится новый цветовой порядок, для фиолетового найдется новое место, между красным и синим, которое он занимает и по сей день и которое, вероятно, и вызывает у людей предположение, что бледно-фиолетовый – разновидность розового. Но до появления такой классификации цветов, как спектр, это было абсолютно невозможно: в фиолетовом нет красного, и даже когда он осветленный или выгоревший, он не может приобрести оттенок, хотя бы в какой-то степени напоминающий розовый[22].
Таким образом, когда сегодня католическая литургия в воскресенье Gaudete и в воскресенье Laetare облачает священников и украшает церковь в розовых тонах, это нелепость и проявление невежества в вопросах истории цвета. Впрочем, возможно, этот хроматический анахронизм распространился под влиянием сложившейся в конце XIX века традиции – связывать розовый цвет с представлениями о радости и счастье (вспомним хотя бы выражение «жизнь в розовом свете»). И правда, если вдуматься, эти два воскресенья обозначают передышку в настроении томительного ожидания и покаяния, какими проникнуты периоды Адвента и Великого поста. А тут еще вступительный гимн мессы прямо призывает к радости. Какой цвет в наше время больше подходит к такому расположению духа, чем розовый? Скорее всего, никакой. Однако в Средние века и даже в XVIII веке, при Старом порядке, дело обстояло иначе.
Вскоре после того как утвердилась система богослужебных цветов, в средневековой культуре начала складываться новая влиятельная цветовая система – геральдика. Гербы, впервые появившиеся в конце XII века, состоят из двух элементов: цветов (тинктур) и фигур, однако цвета, по-видимому, играют ключевую роль: существуют гербы без фигур, но гербов без цвета не бывает[23]. В первые два века своей истории геральдика использует всего шесть цветов: белый, черный, красный, синий, зеленый и желтый, то есть шесть базовых цветов европейской культуры. В этом смысле геральдика не вносит ничего нового в древние или недавно сформировавшиеся обычаи. Но у нее есть одно принципиально новое свойство. Цвета в геральдике – это условные, концептуальные, почти абстрактные цвета, нюансы тут не важны. Например, «лазурь» на гербе короля Франции может быть и голубой, и темно-синей, и с зеленоватым или фиолетовым оттенком, и матовой, и глянцевой, и насыщенной, и блеклой – все это не играет никакой роли и не имеет никакого значения; важна сама идея синего, а не ее материальное воплощение. То же касается и остальных пяти цветов[24]. В языке французской геральдики – а именно он был основным в Средние века – каждая из этих тинктур имеет особое название: or (золото, то есть желтый), argent (серебро, то есть белый), gueules (червлень, красный), azur (лазурь, синий), sable (чернь, черный) и sinople (зелень, зеленый)[25].
Если происхождение и значение слов or, argent и azur не вызывает вопросов ни с точки зрения семантики, ни с точки зрения этимологии, то с остальными не все так просто. Термин sable восходит к германским и славянским корням и связан с названием соболя – самым дорогим мехом средневековой Европы насыщенного черного цвета. С sinople дело обстоит сложнее: это слово происходит от названия города Синоп на берегу Черного моря (в современной Турции). С античных времен в окрестностях Синопа добывали красноватую охристую землю, которая использовалась как пигмент и дала латинское название sinopis (красная краска), а впоследствии – французское sinople. Почему в XIV веке это слово, закрепившись в геральдической терминологии, сменило значение с «красного» на «зеленый» – остается неясным. Не менее загадочна этимология слова gueules, которым в геральдике обозначается красный цвет. Гипотезы, выводящие происхождение слова gueules из галльского, иврита, армянского или персидского языков, являются чистой фантазией – как и та, что усматривает в нем отсылку к розовой глотке некоторых животных (gueule (фр.) – «пасть» (животного), также в разговорной речи – «рот». – Прим. ред.)[26]. Некоторые геральдисты и филологи XIX века действительно предполагали, будто рыцари, возвращаясь с охоты, прикрепляли к верхнему краю своего облачения голову самой эффектной добычи с широко раскрытой глоткой (gula), которая образовывала подобие воротника. На этом основании они призывали видеть в геральдическом gueules не красный, а розовый или телесный оттенок. Эта гипотеза, сколь бы фантастической она ни была, обрела широкую популярность у массовой аудитории, в том числе потому, что была воспроизведена в ряде словарей, а затем и в нескольких изданиях Petit Larousse между 1920-ми и 1950-ми годами[27].
Куда менее шаткой, хотя и не лишенной трудностей, является версия, связывающая старофранцузское gueules с латинским tegulatus (имеющий цвет черепицы или кирпича), однако в этом случае остается необъяснимой потеря начального слога.
К концу XIII столетия в геральдике к шести изначальным цветам добавляется седьмой – фиолетовый (на языке геральдики – «пурпур»), однако его использование всегда и всюду остается ограниченным. А в раннее Новое время, если в гербе как геральдическая фигура должна присутствовать та или иная часть тела (голова в короне, рука, держащая меч или две соединенные руки), иногда прибегают к оттенку, более или менее розоватому, призванному напоминать цвет кожи и обозначаемому термином carnation (цвет плоти)[28]. Но такие случаи редки и происходят только в гораздо более позднюю эпоху. Поэтому нельзя сказать, что розовый цвет в геральдике полностью отсутствует; с другой стороны, было бы недопустимым преувеличением утверждать, что он является полноправным геральдическим цветом. Точно такая же ситуация сложилась и в литургии: хоть розовый здесь и присутствует, но так малозаметно и с таких недавних пор, что называть его богослужебным цветом было бы ошибкой.