Был в Европе принц, которого повсеместно называли «розовым принцем» (der rosarote Prinz): Шарль Жозеф де Линь (1738–1814), имперский фельдмаршал, дипломат, литератор, острослов и соблазнитель. Своей любезностью, остроумием и элегантностью он очаровал все европейские дворы. Откуда же такое прозвище? Розовый – фамильный цвет де Линей, к тому же у принца было личное пристрастие к этому цвету, в частности в одежде и в домашнем убранстве; наконец, он заслужил такое прозвище своим оптимизмом и добрым нравом. Это доказывает, что уже в конце XVIII века символика розового подразумевает радость жизни, удовольствие и беспечность – если это не бледный или нежный оттенок, а бодрящий и насыщенный, близкий к светлому, оживленному красному[107].

Впрочем, случай принца де Линя – исключение и в какой-то степени уже анахронизм. Во время Великой французской революции розовый цвет в мужском костюме можно увидеть гораздо реже, а в первые годы XIX века он становится исключительно женским. В 1820 году, в самый расцвет романтизма, уже ни один мужчина не носит розовое, если только не задумал эпатировать публику.

И вовсе не потому, что одежда этого цвета у мужчины – свидетельство его гомосексуальности. Во второй половине XVIII века или в первые годы XIX розовый цвет не ассоциировался с женоподобным видом или поведением мужчины[108]. Это было бы нелепостью. Тот же принц де Линь, который в течение десятилетий всюду показывался в розовом, имел шестнадцать детей и множество любовных связей по всей Европе. Женщины не могли перед ним устоять.

В 1808 году, когда ему было уже семьдесят три года, он принимал у себя в Вене мадам де Сталь. Она написала об этом своей близкой подруге Жюльетте Рекамье: «Этот самый обаятельный в мире мужчина ведет себя со мной, как с дочерью… Как со своей дочерью… Увы!»[109]

Кроме того, после Революции, с исчезновением придворной жизни (позже она возобновилась, но в сильно измененном виде), мужчины перестали краситься. Во Франции еще в конце царствования Людовика XV они щедро пользовались румянами и пудрой, при его преемнике – реже. В других странах Европы, в частности протестантских, мужчины тоже красились, но не так сильно. Постепенно макияж снова становится исключительно женским делом.

Одновременно с этим ярко-красные тона румян и помады, которыми женщины злоупотребляли в середине XVIII века, уступают место более спокойным оттенкам, в соответствии с новыми правилами светского этикета. Розовый – во всех его оттенках – в большой чести, и это надолго. Разумеется, красный не исчезнет из макияжа, но он останется только на губах, по крайней мере у тех, кого в те времена называют «порядочными женщинами».

Начиная с 1860–1880-х годов и до Второй мировой войны одни только профессиональные жрицы любви и особы, желающие спровоцировать скандал, употребляют красные румяна. Примеры этого мы можем видеть на знаменитых картинах великих художников, которых завораживали маргинальные личности – Мане, Тулуз-Лотрека, ван Донгена, Модильяни, Отто Дикса и других. Женщины из высшего общества ведут себя не столь вызывающе, но и они не пренебрегают губной помадой. Тем более что после Первой мировой войны цены на помаду становятся доступными и она превращается в товар массового потребления. Теперь ее продают в тюбиках с выдвижным механизмом, а цветовая палитра расширяется до беспрецедентных масштабов.

Названия этих оттенков все реже и реже имеют отношение к цвету, как к красному, так и к розовому. Когда-то было достаточно таких слов, как «вишня», «малина», «мак», иногда с прилагательными: «светлый», «темный», «матовый», блестящий». А сейчас помадам придумывают названия, которые считаются поэтичными или завлекательными, но отнюдь не стремятся указывать на оттенок цвета, их задача – удивлять, интриговать, волновать воображение: «утренний пион», «краса Адрианополя», «сон в летнюю ночь», «бал в Опере» – такого рода названия заполняют рекламные объявления. Торговые марки соперничают друг с другом в изобретательности, стремясь привлечь покупательниц не только обширной гаммой оттенков и высоким качеством продукции, но также и оригинальностью названий. В то же время выпускаются буклеты, где представлены всевозможные оттенки помады; они должны помочь покупательницам выбрать нужный оттенок, а заодно и послужить рекламой фирмы-производителя. Эти буклеты – не что иное, как маленькие энциклопедии красного и розового; никакой другой цвет ни в одной области жизни не удостаивался ничего подобного.

Давайте еще раз вернемся немного назад, к тому времени, когда мода на романтический розовый начинает выдыхаться, а затем выхолащиваться и опошляться. Во второй половине XIX века этот цвет уже не считается изысканным, ни в одежде, ни в домашней обстановке, ни в декоративно-прикладном искусстве. Теперь его находят слащавым, мещанским, старомодным, даже «дурацким». Дамы из высшего общества пренебрегают им, оставляя на потребу женщинам из среднего класса, а то и мидинеткам или простым швеям. Что касается мужчин, то они впадают в заблуждение, либо думая, что этот цвет все еще в моде, хотя это давно уже не так, либо видя будущее в розовом свете, хотя времена грядут самые что ни на есть мрачные. На рубеже веков многие авторы будут насмехаться над такой наивностью или отсталостью:

Буржуа не может без розового, это его цвет. Его дочери носят розовое, его супруга ходит в розовом, пока ей не стукнет шестьдесят, а то и дольше. Он сам розовый и веселый, как поросенок, пока у него растут доходы. Он твердо намерен видеть все в розовом свете и хочет, чтобы все вокруг было розовым. Он один, после стольких поэтов, осмеливается говорить о «розовоперстой Эос»[110].

Розовый впал в немилость, и это объясняет, почему на рубеже XIX–XX веков он начинает прятаться: в женском гардеробе его место теперь не на вешалках для платьев, а в ящике для нижнего белья. Да, первая половина XX века – время розового белья, причем этот розовый – не кокетливый или соблазнительный, а неприметный, тусклый, пресный, с легкой примесью бежевого, чтобы по возможности сливаться с кожей. Корсеты, панталоны, чулки, подвязки, позже трусики, комбинации и бюстгальтеры постепенно принимают этот цвет – отнюдь не привлекательный, но практичный в уходе. Белый при этом отходит девушкам из обеспеченных семей, а красный и черный – профессиональным жрицам любви. Позднее, в 1960–1970-х годах этот розово-телесный уступит место пастельным оттенкам самых разных цветов (небесно-голубому, бледно-желтому, голубовато-зеленому) – перед тем как произойдет триумфальное возвращение белого, а за ним и более ярких цветов. Сегодня, если верить статистике, самый любимый цвет белья – черный. А в розовом уже нет ничего эротического или возбуждающего: его выбирают за то, что синтетические ткани при частой машинной стирке дольше всего сохраняют именно этот цвет.