Тасс поднимается по лестнице главного здания в потоке учеников, как вдруг ритм ее сердца ускоряется и в ушах звенит. Что-то похожее она чувствовала, просыпаясь среди ночи в квартире в Кашане, где они с Томасом жили в 2013-м или в 2014-м, в ней еще были постельные клопы. Сидя в кровати в темноте, Тасс пережила череду ночей, прерывавшихся таким странным предчувствием. Это не совсем зуд, еще нет, это удушливая уверенность, что скоро зазудит, скоро появятся укусы, цепочками, браслетами, двойным рядом красных жемчужин, и придется признать, что это снова случилось, что по ней ползают и ее едят неуловимые насекомые, пьют ее кровь маленькие существа в панцирях, на диво цепкие. Рывком вырванная из сна, Тасс ничего не могла делать, только ждать, потому что на тот момент не было доказательств, что произошло худшее, и она тупо ждала, пока пройдут эти несколько минут между событием и его проявлением.

Подойдя к своему классу, Тасс машинально подносит руку к шее и чешется. Этот жест возвращается, когда она нервничает, в любом месте, в любое время. Ее взгляд теряется во множестве деталей коридора, пока она пытается понять, почему это чувство накатило сегодня. Что произошло и скоро должно проявиться?

Она открывает класс слишком размашисто, дверь бьется о стену с громким стуком. Ученики рассаживаются, тихонько болтая, еще немного сонные. Они бормочут «Здравствуйте» с надеждой, что в ближайший час их больше не заставят ничего говорить. Когда все уже сидят на двухцветных стульях, Тасс замечает, что Пенелопы и Селестена нет.

– Кто-нибудь знает, где они? – спрашивает она, надеясь, что голос звучит нейтрально.

Одна девочка буркает что-то о трауре в семье. Тасс снова чешет горло, усиливая зуд, который уже распространился на спину, на верх бедра, в ухо.

Она дает урок на автопилоте, весь час мучаясь вопросом, удобно ли задержать девочку на выходе, чтобы узнать побольше. Беда в том, что она из тех нескольких учеников, чьи имена Тасс никак не может запомнить. Такие всегда есть в каждом классе. Она уверена, что знает имя, до тех пор пока не надо его назвать, и тут лицо ученика как будто идеально подстраивается под два или три имени, витающих вокруг. Эта девочка, например, кажется, ее зовут Мелани? Или Милена? Или Лана?

Когда звенит звонок, Тасс еще надеется справиться, не называя ее по имени. Она незаметно машет девочке рукой в сумятице складывающихся портфелей, падающих ручек, гула голосов. Это может прокатить, вот сейчас прокатит, девочка замедляет шаг. Но тут в коридоре начинается драка, и весь класс бежит посмотреть, что происходит. Меланилену-Лану уносит поток. В приоткрытую дверь Тасс не смогла разглядеть первые секунды стычки, а когда она вышла, там уже осиное гнездо. Так ее ученики называют драчки, внезапные и болезненные, как если бы вы невольно разворошили гнездо желтых ос и они всей тучей налетели на вас. Они даже сделали из этого глагол, и он часто звучит на выходе из класса, осиногнездить тебя буду. Сейчас пять мальчиков и девочек осиногнездят тщедушного пацана, который защищается как может, хотя он уже на полу. Тасс кричит, требуя прекратить, никто ее не слушает. И уберите эти телефоны, орет она в ярости двум своим ученицам, которые снимают сцену. Уильям, учитель математики, выходит из своего класса, тоже кричит и, недолго думая, не надеясь, что его команды возымеют хоть малейший эффект, подходит к группе и грубо растаскивает дерущихся. Когда удары прекращаются, мальчик на полу съеживается еще сильней. Можно подумать, что он еще корчится от боли, но по тому, как он уткнулся в пол, Тасс догадывается: он прячет лицо. Кто-то идет за медсестрой, громогласно объявив об этом – его момент, его участие в драме. Потом он сможет сказать, что был здесь, что это-он-пошел-за-медсестрой. Остальные ученики быстро расходятся, усиленно пряча свой интерес и свои телефоны. Тасс помогает Уильяму препроводить драчунов к месье Эмманюэлю. Ни три мальчика, ни две девочки не могут объяснить, что произошло: они бормочут что-то невнятное о провокации, несдержанном слове, подложенной свинье, о том, что так не делают и, наоборот, обязательно надо делать в наказание, потому што ето вот.

– Разве можно впятером на одного? – спрашивает Тасс.

– Да,– говорит один из мальчиков, как будто удивившись ее вопросу.

Остальные кивают, тоже убежденные, что туманные соображения чести неотвратимо толкали их к осиному гнезду. Одна из девочек спрашивает, можно ли не сообщать родителям. Уильям и Тасс устало переглядываются. Конечно, нет, нельзя.

Близнецы совершенно вылетели у нее из головы. Лицо избитого мальчика, наоборот, запечатлелось в памяти в кричащих красках. Она вновь видит его несколько часов спустя на фейсбуке[18], где появляются и с пугающей быстротой распространяются видеоролики этой сцены. Удалите, пожалуйста, пишет она несколько раз. Эти ученики несовершеннолетние. Удалите, пожалуйста. Но видео исчезает здесь, чтобы появиться там, как кроты в аркадной игре, иногда в сопровождении комментариев, кто-то возмущен, ах как это ужасно, лучше не смотреть, а другие люди делятся, утверждая, что делиться не надо, я, кстати, вообще не мог смотреть, но лицо маленького Джесса, а его зовут Джессом, лицо, которое он пытался спрятать, снова и снова появляется на экране, и все теперь знают, что его осиногнездили, что его очки разбились, что он плевался кровью и просил пощады. Сколько же надо мужества, чтобы пройти через отрочество, думает Тасс. Она почти уверена, что сейчас уже не смогла бы заново пережить свое.

Свет меркнет в гостиной, в этот час ящерки-агамы выходят из-за большого круглого зеркала. Их розовые прозрачные тельца прогуливаются по стенам и потолкам, отдавая предпочтение углам. Они издают что-то среднее между щелканьем и кваканьем, не заботясь о том, что звуки могут привлечь внимание. Такие шумные, как будто им нечего бояться. А ведь Тасс видела, как играет с ними Жирный, когда ему случается поймать одну. Он калечит ее ударами лап с терпеливой и сосредоточенной жестокостью, свойственной его породе. Ей хочется плакать, когда он мучает малыша. Она знает, что следующим вечером взрослые вылезут из своего укрытия, и ей будет больно за них, она задумается, кто из них родители. Пусть кот будет котом и делает кошачьи штуки, иногда гордо бахвалясь злобной радостью охотника, о существовании которой его мурлыканье, как правило, заставляет забыть. Но ей бы хотелось, чтобы Жирный не убивал с таким упорством то, что она любит, и не бежал от того, чего она сама боится. Огромной саранчи с кокосовых пальм, например. Когда одной из них случается залететь на балкон и оттуда мощным прыжком в квартиру, Жирный куда-нибудь прячется, забыв о своем атлетическом сложении и изогнутых когтях. То же и с тараканами, за которыми кот никогда не гоняется, нарочито делая вид, будто вообще их не видит.

Тасс ненавидит тараканов, она знает, что это безобидные насекомые, но брат сказал ей однажды, что они, когда слишком размножатся, начинают кормиться с людей, особенно с детей, объедая ссадины на коленях, корочки в уголках глаз, а ночами, осмелев, заползают в уши и в ноздри, чтобы полакомиться серой и слизью. Под раковиной Тасс держит баллончики с инсектицидом, продажа которых недавно была запрещена. Она покупает их на австралийских сайтах. Лучше вдыхать яд, чем рисковать, что однажды ночью когорта тараканов заползет ей в уши. Или в уши Жирного, украшенные на концах красивыми рыжими кисточками.

Тасс включает телевизор и прокручивает доступные передачи на «Нетфликсе». Вот что ей хотелось объяснить Лори в прошлый раз: дома, вечерами, ей одиноко. Едва начинает смеркаться, как она боится времени, когда пора будет ложиться, боится минут без сна, превращающихся в часы, констатации «ну вот, бессонница», которой предшествует двести раз повторенный вопрос «Это бессонница или просто долго не идет сон?» Тасс множит попытки обезболить свои мысли: тут годится и чтение, и телевизор, а еще обжигающий душ, глубокие чашки с разными отварами, поглаживание гигантского урчащего тела Жирного, но то, что срабатывает в один вечер, обламывается в следующий. Сегодня она выбрала корейскую передачу, где чередуются спортивные соревнования в залах без окон и крупные планы атлетов – они заявляют, что пришли выиграть, и сразу после этого проигрывают.

Около полуночи она ныряет в кровать, пытаясь не делать резких движений, чтобы они не вырвали ее из оцепенения, в которое ее погрузил просмотр шести серий. Через несколько минут сна ни в одном глазу, и она нервно елозит по постели. Ищет нужную позу, но не находит, ей кажется, что она то проваливается в невесть откуда взявшиеся ямы, то обнаруживает бугры под коленями. Она борется со своим матрасом – умным, с памятью, за который, между прочим, дорого заплатила в прошлом году, купившись на слоган о революции в ее сне. Она не знает, что помнит матрас, но точно не ее.

И это вызывает у нее бесконечные вопросы.

Может ли у матраса быть плохая память?

И был ли у него хозяин до Тасс?

И помнит ли он прошлую жизнь, в которой был не матрасом, а, возможно, песчаным пляжем, или берберским ковром, или шоколадным муссом?

Теперь она точно не уснет. Она встает, открывает компьютер и начинает диалог онлайн с единственным человеком, который в сети в этот час, Изе, учительницей и архивариусом ее лицея.

У тебя тоже бессонница?

Нет.

Ответ суховат, но точки в диалоговом окне говорят, что Изе пишет что-то еще.

Я укладываю вещи.

Еду на Вануату на выходные.

А, класс.

Моя тетя говорит, что надо взять

водолазки или шарфы.

Зачем?

А у меня их нет.

Там что, холоднее, чем здесь?

Я перевернула все шкафы, нет.

Из-за колдунов.

?????

Она говорит, что колдуны Вануату суперсильные и в некоторых кварталах Порт-Вила они могут подуть тебе в затылок, когда ты прогуливаешься в толпе, и тогда тебе каюк.

Почему в затылок?

Изе начинает писать, останавливается, снова пишет и опять прекращает.

Это место тела – табу, там твой тотем, твоя жизненная сила. И потом, оно всегда открыто, я так думаю. Никто же не подует незаметно тебе в грудь на уровне сердца.

А, ясно.

Лучшего ответа Тасс не нашла.

Значит, водолазка.

Или шарф.

Могу тебе одолжить, если хочешь.

Спасибо.

Принесу тебе в лицей завтра.

Спасибо.

А у тебя бессонница?

Ага. Уже который месяц я не могу уснуть.

Неприятности на работе?

Нет

Личное?

На работе все хорошо.

Это твои ученики, осиное гнездо?

Я больше не могу выносить эту комнату. Мне кажется, что моя кровать и я вступаем в эпическую битву каждый раз, когда я ложусь.

Такое было с одной из моих кузин.

Эпическая битва?

Повезло.

Она думала, что у нее в постели насекомые или что-то в этом роде, но на самом деле ее сглазили.

Я в это не особо верю

Тасс спотыкается о свои воспоминания. После смерти баба Сильвен сказала то же самое ее матери, и тогда Тасс ей поверила. Она обижалась на мать – почему та не сделала все возможное, чтобы снять сглаз, защитить их от порчи.

Ты все-таки смотрела?

Что?

У тебя дома, не навел ли кто-нибудь порчу. Если хочешь, я могу дать тебе телефон женщины, которая сняла порчу с моей кузины.

Сильвен настаивала и даже пригласила кого-то, молодую женщину, которая оказалась ее маникюршей, но, уверяла подруга, могла сказать нужные заклинания, чтобы снять порчу. Перерыв весь дом, женщина нашла клок шерсти, листья и веточки под диванными подушками. Она нашла «порчу», потому что сама же ее подложила, проворчала мать Тасс.

Это была черепаха. У моей кузины. Сильная порча, знаешь ли.

Тасс не знает, какие предметы наводят порчу и все ли они связаны с животными. Ей не хочется просить Изе читать ей лекцию в ночи.

Я попытаюсь поспать. Спокойной ночи

Спокойной ночи

ДоУс готовится к рабочему дню в Медиполе, туго стягивает волосы, подпиливает ногти, выпрямляет свое маленькое кругленькое тело как заправский атлет. Надо будет поддерживать больных, поднимать их, мыть, и к концу дежурства руки станут как мешки с песком. Ее будут бранить или благодарить пациенты из разных палат, их близкие, врачи. Она никогда не знает, чего ждать, жестких, как железное дерево, слов или рук, которые ищут ее руку, чтобы крепко сжать. Такая работа, все через край, все меняется на глазах. С ней обращаются то как со служанкой, забывшей вымести углы, то как с героиней, которой надо аплодировать. Но героиня-то не того полета. Не Суперженщина, не неизвестный солдат, скорее, дамочка из тех, что выигрывают в телеигре, потому что помнят наизусть слова песен, о-ля-ля, это невероятно, исключительно, нет, вы представляете. Но никто на самом деле ими не восхищается.

День будет долгий, думает ДоУс, сначала больница, потом собрание группы. Она как-нибудь найдет силы – ты ж закаленная, как скажет ее коллега Беранжер, как будто это врожденное качество, как будто ДоУс не трудилась и не пережила многое, чтобы его приобрести. В автобусе она поудобнее устраивается на сиденье и закрывает глаза, чтобы немного доспать.

Во время ковида она получила свою порцию восхищения, маленьких речей и больших блестящих глаз, когда старики начали умирать, а ведь все было подумали, что избежали напасти остального мира. Многие месяцы ДоУс видела гнев, крики и плач, семьи, понесшие несколько утрат кряду, смотревшие с жутким удивлением на семьи, где все больные выздоравливали,– так это не всем, значит, суждена смерть, а только нам? Почему нам? Она видела дедов и бабушек, которые уходили в края деревьев и камней, когда их легкие отказывали. А иные возвращались к жизни после того, как их много дней накачивали кислородом, и были среди них такие, кто уходил домой как ни в чем не бывало, а другие не могли даже подняться на несколько ступенек, поди знай почему. Значит, последствия тоже выпадают не всем? Только вот ей или ему? ДоУс тоже подцепила его, этот вирус, в октябре, когда в Каледонии была зарегистрирована сотая смерть. Во время лихорадки у нее были видения, что-то плавало, что-то ползало, она видела, как недуг и ее тотем бились три дня. Она поправилась. Это было в прошлом году и уже кажется таким далеким, погребенным в одном из извивов времени. Двойная доза восхищения сиделками растворилась в бурной воде дней без смертей. Некоторым ее коллегам это не понравилось. У них еще остались шрамы от маски на переносице, а руки шелушились от спиртового геля, было слишком рано, они хотели еще маленьких речей, хотели еще больших глаз. ДоУс пожала плечами и продолжала. Ей не нужно признание, чтобы делать свою работу, она знает, как важны ее жесты, каждый день, даже когда больные ее оскорбляют. Особенно старухи внушают ей глубокое чувство полезности. Она моет их, выслушивает, пытается иногда сделать прически из их слишком тонких волос. ДоУс обожала свою бабушку, ее остроумие и звонкий смех, убывающую силу ее объятий. Ни одна старуха не должна умереть, не передав свой запас историй молодым женщинам, тем, что крутятся вокруг нее. Бабушки очень важны, особенно те, которые боролись, как бабушка ДоУс, бабушки с поднятым сжатым кулаком, бабушки, повторявшие подраставшим малышам: здесь Канакия. Не беспокойся, мой цветочек, ни о чем больше не беспокойся. Здесь Канакия. Без этих женщин, свято верит ДоУс, мы никогда не избавились бы от безнадеги. Потому что когда мужчины говорили то же самое детям, это было похоже на объявление грядущей войны. Но когда так говорили женщины, особенно женщины с седыми волосами, с обвисшими грудями, с артритными руками, это значило, что это уверенность, как бы уже-здесь.

ДоУс выросла в племени Святых. Это племя – не тысячелетняя канакская структура, изначально это не была их земля. Это мужчины, женщины и дети, которых выслали сюда век с гаком назад, изгнанные отовсюду, потому что их земли отдали концессионерам. Остается некая суета, беспокойство, вечное движение, словно содрогание, у их потомков, особенно мужчин. Они живут на обочине очень оживленного шоссе, и из-за безработицы у них предостаточно времени, чтобы смотреть на проезжающие мимо «Порше» и грузовики с никелем. Иногда они перекрывают шоссе. Потому что могут. Потому что это легко. У них много гнева и есть простой и действенный способ его показать. Когда шоссе перекрыто, они забрасывают машины камнями. Это жизнь не тихая и редко веселая. У молодых людей, живущих здесь, у Святых, больше шансов попасть за решетку. Когда они рождаются, им надо бы сказать: положа руку на сердце, если ты не проведешь в камере ни дня своей жизни, это уже подвиг. Не думай о том, что ты можешь сделать, сосредоточься на том, чего мог бы не сделать. Не сесть в тюрьму. Не умереть молодым. Не спиться.

Автобус подскакивает на выбоинах, и ДоУс не удается хоть несколько минут поспать, а ведь ей это так нужно. Дороги здесь скверные, она не знает, как они их строят, но каждые полгода приходится их ремонтировать, потому что они все в дырах, как будто невидимый великан черпает их ложкой. Через несколько сидений от нее мужчина лет сорока слушает на телефоне Канеки[19], без наушников и без зазрения совести. В автобусе ни одного белого, их почти никогда не бывает. Разве что редкие туристы, верящие в выражение «общественный транспорт», но не в этот час. Неужели даже у всех бедных белых, несмотря ни на что, свои машины? Или они предпочитают ходить на работу пешком, лишь бы их не видели в автобусе?

ДоУс иногда ездит на машине. Она не совсем ее. Машина общая. ДоУс делит ее с кузиной или с детьми этой кузины, и как ни пытаются все договориться о дне, часе и месте, часто машины нет, когда она ей нужна. Автобус надежнее, несмотря на медлительность и тряску. И даже на шумного соседа.

Уже два года друг детства ДоУс сидит в тюрьме. Его зовут Нарцисс. Имя не для каждого, но ему идет: у него красивый широкий нос, миндалевидные глаза, и когда он был на воле, то причесывался лучше всех мужчин Святых. Толстые черные косички ниспадали до плеч. В Камп-Эст[20] такими волосами уже не покрасуешься. Там он вообще мало что может. Полгода назад в своей камере взял вот и воткнул лопасть вентилятора себе в ногу, жуткая рана быстро воспалилась. Его выпустили на время госпитализации, этого он и добивался, но на всю жизнь остался хромым. ДоУс сказала бы, что дело того не стоило, но ДоУс никогда не жила за решеткой с сокамерниками, которые храпят, блюют, и крысами, которые так пронзительно пищат.

Она приехала в Медиполь, и большие раздвижные двери проглатывают ее с тихим резиновым скрипом.

– Как дела, Тереза?

– Хорошо.

В свой шкафчик, помимо одежды, она с трудом втискивает мягкую корзинку, в ней лежит угощение на сегодняшний вечер. Это будет важный для нее вечер. Два года назад именно ДоУс захотела открыть группу младшим братьям и младшим сестрам, тогда как Ручей предпочел бы оставаться группировкой с немногочисленными, но взрослыми и отважными участниками; ему хотелось, чтобы примкнуть к ним было решением всей жизни. НВБ поддержала ДоУс, она сказала: мелкие теряются в Вавилоне, они не знают, что делать вне школы, у них нет окружения клана, нет ритма поля, они болтаются, делают глупости и подсаживаются на глупости, которые делают. У них и без того опасная жизнь, и то, во что мы их вовлечем,– не худшее. Мы предлагаем им адреналин плюс дело жизни.

Есть мелкие, которые, раз попробовав эмпатии насилия, больше не возвращаются. Другие остаются, и их официально принимают, когда они выражают пожелание. Вот почему ДоУс собирает группу сегодня вечером: для приема двух новеньких, брата и сестры.

Переодеваясь, она замечает афишку на стене раздевалки – большие красные буквы: «ОСТАНОВИТЬ ЗАХВАТЧИКОВ». Она думает, что это политический месседж, и подходит ближе, но это лишь обложка практического руководства, изданного Музеем природных пространств. В нем список из семнадцати экзотических животных, которых надо отслеживать, наблюдать и сообщать, если их заметил. Постер с их фотками висит рядом. Здесь жаба-ага и азиатская оса, жук-носорог и расписная лягушка, европейский кролик и австралийская лягушка. У ДоУс не хватает духу просмотреть все семнадцать. Она уверена, что это повесил белый, один из тех, что щеголяют в маленьких овальных очочках. Белый, который не видит иронии в призыве «Остановить захватчиков» в комнате сиделок – по преимуществу канаков.

Взглянув в зеркало, она в последний раз убеждается, что волосы стянуты туго-натуго. Никто не должен поймать даже одну прядку. Потом ее глаза снова устремляются на постер. Маленький индийский мангуст. Зеленый геккон с тремя пятнышками. Она спрашивает себя, что делает музей, если ему сигнализируют о присутствии жабы-аги. Ее арестуют? А чего – возьмут да и поместят в камеру к Нарциссу!

Она слышала по радио, год назад или два, как одна женщина рассказывала, что изучала тюрьму Камп-Эст, и ДоУс еще помнит ее спокойный голос, когда она говорила, что запасы ваты и компрессов исчезают там с невероятной быстротой, и медсестра поначалу не понимала почему, в чем подвох. На самом деле, это было просто ради прикосновения, продолжала женщина, просто ради нежности. Заключенные берут вату и марлю, чтобы прикладывать себе к щекам или сжимать в кулаке. Как будто они держат птичку смешного размера, скажем колибри с красным клювиком или нежно-зеленую белоглазку, их охватывает то же чувство, желание плакать, огромная ответственность, нежность подрагивающих перышек и трепещущее тепло, которое говорит, что жизнь здесь, прямо под пальцами. Но в Камп-Эст из живой жизни есть в основном крысы, говорила женщина по радио. Поэтому заключенные заменяют королька ватным компрессом, и на несколько недель, даже, может быть, месяцев, этого хватает.

А когда не хватает, они хотят умереть.

И при достаточной решимости и недостаточном надзоре им это удается.

ДоУс обходит свои палаты.

– Как дела, Тереза?

– Хорошо.

С тех пор как ДоУс услышала от той женщины о нежности компрессов, ей снится тюрьма. В ее снах тюрьма построена из разных материалов, они остаются в руках узников, когда те хватаются за прутья решетки, трясут их и кричат. Иногда сны ласковы, а прутья сделаны из войлока и перьев. Иногда сны удушливы, прутья липнут к рукам, и кожа сдирается, когда узники хотят бежать. Чтобы отогнать страшные картины, проснувшаяся ДоУс очень быстро вдыхает и выдыхает через нос, пока они не исчезнут.

Идут часы, руки тяжелеют, подошва ног посылает глухие сигналы, а волосы стянуты уже не так туго. То, чего она боялась, случается в палате Старухи с диабетом. Пациентка жалуется, что ей сделали больно, еще до того, как ДоУс поднесла рукавичку, чтобы умыть ее. А когда ДоУс бормочет что-то успокаивающее, та хватает прядь ее волос и тянет, тянет. Сил в ее тощих руках мало, ДоУс больно, но все волосы на месте. ДоУс даже не бранит ее, она просто говорит: «Нет», твердо кладет руку женщины обратно на одеяло и продолжает свое дело. Бабушек надо любить, даже тех, что стали злыми от старости и страха смерти.

– Как дела, Тереза?

– Хорошо.

Иногда ДоУс представляет себе лица собеседниц, ответь она «Плохо», и этого ей достаточно, чтобы расхохотаться, чего, в свою очередь, достаточно, чтобы ее коллеги убедились, что задавать ей этот вопрос вполне безопасно. У Терезы всегда все хорошо. Даже когда голова горит, а руки как мешки с песком. Даже когда после долгих часов работы надо еще втиснуться в еле ползущий автобус.

Церемония приема близнецов проходит на одном из пляжей Ну. Это рядом с хижиной НВБ, но далеко от Медиполя. ДоУс бежала всю дорогу от остановки, так быстро, как только позволяют ее короткие ноги, но все равно солнце уже садится, когда она добирается до места. В сумраке полуостров кажется миром, совсем не похожим на город. Большие незастроенные пространства напоминают, что к Нумеа его привязали недавно и искусственно. Раньше, говорят холмы и серая вода, раньше, говорят скрюченные деревья и дороги, такие узкие, что кажутся едва прорисованными, раньше мы были островом, цельным, диким, и весь бетон, вылитый для ваших клиник, ваших университетов и ваших отелей, не заставит об этом забыть.

Близнецы, хрупкие, как два кустика, стоят перед циновкой, расстеленной на влажном песке. ДоУс, НВБ и Ручей по другую сторону, напротив. Брат и сестра вынимают принесенные вещи и выкладывают – это подарки. Здесь нет тканей, серебра и ямса, какие были бы на церемонии в традиционном клане. Близнецы дарят журналы, кока-колу, комиксы, стеклянные шарики, зелено-красно-желтую косметичку. Мальчик бормочет, тихо потупившись, что он берет слово и со смирением просит их принять, он говорит, что они с сестрой пришли без якорей и без мудрости старцев, и просит дать им то и другое. Он уверяет, что они уважают группу и хотят помогать, говорит: Спасибо за то, что вы делаете, я кончил. И добавляет Олети[21] в качестве заключительной благодарности.

Поскольку речь идет о юных новобранцах, слово должна взять ДоУс. В таких случаях отвечает она. Но близнецы обратились сперва к НВБ, которая хоть всегда и говорит, что лучше совершать акции, чем нести слово, однако чувствует особую ответственность за этих двоих. Вчера она вдруг сказала: я это сделаю. Поэтому она подходит к циновке, трогает каждый из разложенных на ней подарков и отвечает от имени группы:

Вы пришли, ведомые словом вчерашним и словом позавчерашним.

Кто бы ни отвечал, канва одна и та же. Сегодня, как сделала бы и ДоУс, как делает Ручей, когда приходит его очередь, НВБ рассказывает, откуда взялась группа, вписывает ее в более обширную историю, называет ее предков, обрисовывает ее важность и указывает близнецам их место в племени:

чтобы группа держалась всегда на одном поборнике,

защищенная от смут за ее границами.

Слушая ее, ДоУс чувствует, как сердце неровно бьется в груди. Когда она еще принадлежала к своему клану, истории на церемониях рассказывали длинные, и они были подлинными, уже знакомыми, уже повторенными: они связывали участников с предками и тотемами, ставили каждого на ноги и делали присутствующим. До ухода ДоУс жила в тысячелетней структуре, в почти вечном племени, которое Слово делало зримым, и бремя наследия порой давило ей на плечи, когда она стояла перед Большой Хижиной, но ни разу она не усомнилась в своем месте. Она спрашивает себя, чувствуют ли НВБ и Ручей то же, что и она,– утрату прошлого – каждый раз, когда проводят церемонию, дует ли и им в затылки сквознячок одиночества. Она наблюдает за ними украдкой, НВБ говорит, хмуря брови, с блеском в глазах, Ручей молча кивает. Они как будто недоступны сожалениям, не тронуты нехваткой, которая раздражает ДоУс. Она сосредоточилась на бессвязной истории, которую НВБ вываливает к ногам вновь прибывших. Теперь, когда у них есть только группа, нет и других предков, кроме тех, которых они выберут себе сами.

Мы выкормыши Леброна Джеймса и пастуха Давида,

потомки женщины Парихака,

мы слышали ропот Ву Тана на западе и ближе,

ропот восставших тысяча девятьсот семнадцатого года,

которые сожгли собственную хижину вождей в знак бунта,

мы рождены герильей под широкими листьями,

мы вскормлены молоком борющихся поэтов, непоседливых детей Деве и Спица[22].

НВБ принимает подарки и преподносит другие, теперь она выкладывает их на циновку: плоды из своего сада, бледно-розовые халаты – их ДоУс отдали в больнице,– деревянные фигурки, вырезанные Ручьем, на которых можно прочесть всегда одни и те же буквы, МПАТИ (эмпатия слишком длинное слово, этот вариант более хлесткий). Подарки церемонии не для пользы, они нужны, чтобы символизировать связь.

Эти дары – доля вас двоих. Пусть деды и бабушки спустятся в них, чтобы придать вам храбрость и силу в ночи.

Близнецы бережно берут их и прижимают к груди. На их лицах, таких похожих, ДоУс читает гордость и благодарность. Она не знает, в силах ли группа оправдать их ожидания, оправдать волнение, которое туманит их черные глаза и от которого дрожат губы.

Олети. Оле.

Несколько месяцев назад один мужчина, участвовавший в церемонии группы впервые, содрогнулся, услышав, как измываются над Словом, как стаскивают его с тысячелетнего ложа. Он дергался, пока ДоУс говорила, и несколько раз очень громко вздохнул. Она продолжала, потому что привыкла к волнениям мужчин. Эта роль традиционно не отводится женщинам. Женщины важны, они сплели циновку, они участвовали в дарах, но им не положена их доля слов. Это взаимодополняемо, говорят мужчины, как сухое и влажное. ДоУс продолжала, не обращая внимания на вздохи и нахмуренные брови, и надеялась, что вновь прибывший уразумеет: они в группе иначе понимают взаимодополняемость,– но не успела она закончить, как мужчина обозвал их фальшивыми канаками. Настоящие, сказал он, живут в племени, слушают предшествующие поколения и воспитывают следующие за ними. И добавил, выкладывая каждое слово как кубик сахара:

– То, что вы делаете, нехорошо.

ДоУс тогда очень огорчилась. Говорила ведь она, так что почувствовала, что он метил лично в нее. Ее фальшь он заметил. Здесь, хотела вскричать ДоУс, бия себя в грудь, Канакия как раз здесь. Но достаточно кому-то отказать ей в этом, чтобы она усомнилась. Ей вспоминаются слова стариков, когда она уходила: что-де она о себе возомнила, она всего лишь канака «кушать подано».

Поэтому сегодня вечером, когда они возвращаются пешком к отстроенным частям Ну, туда, где ходят автобусы, туда, где ездят машины, она тихонько рассказывает близнецам, что группа – не причуда, какой может показаться с точки зрения традиции. Канакские легенды полны целых деревень, которые бегут от великого Вождя, несправедливого или жестокого, и находят убежище в других местах. Быть канаком, говорит ДоУс, значит знать, что справедливо, что есть честь, и быть способным унести ее в другое место, если кто-то ей угрожает или втаптывает в грязь. То, что мы сделали с группой,– канакское. Но, залезая в тряский автобус, она не совсем в этом уверена.