– Отлично. Отлично, отлично,– говорит НВБ.– Спасибо за твоих призраков. Нас очень много сегодня вечером.

С трудом выбравшись на край расщелины, с пылающей лодыжкой, с мокрыми волосами, Тасс видит трех человек, которые сверху наблюдали за ее водным путешествием. В лучах фонарей перед ней мелькают только фрагменты, но ее первая мысль – что никто из них не похож на мага или провидца и что вся эта троица весьма далека от трех ведьм из «Макбета». Они выглядят… нормальными, то есть, думает она, «горожанами», «тридцатилетними», то есть «близкими мне», она думает, что могла бы сесть за соседний стол в накамале или встретить их в супермаркете. Тасс ожидала совсем другого общества, выплыв на поверхность. На мужчине расстегнутая толстовка с капюшоном, под ней майка вымышленной баскетбольной команды (или плохая имитация команды реальной), на женщине рядом с ним топ в крупных цветах и спортивные велюровые брючки, третья порывается уйти. Здесь полно духов, говорит она.

– Ты можешь идти? – спрашивает та, что повыше.

Тасс качает головой. Она вымотана, ей кажется, что она прожила в простом прошедшем, что спрягалась во временах, и от этого ее мысли совсем скорчились. Она еще слышит ворона на ближайшем дереве. Веки ее невольно опускаются, закрывая глаза, опухшие от образов. Она чувствует, как чьи-то руки подхватывают ее, поддерживают. Так и засыпает, болтаясь меж плеч незнакомцев, как на заднем сиденье родительской машины, когда она говорила им, что они могут ехать в любом направлении – куда захотят.

Когда она открывает глаза и полоса света бьет прямо в сетчатку, боль начинает стучать в голове, сжимая ее обручем от уха до уха. Ее первая мысль – проклятие злоупотреблению джином, и гнев на себя поначалу так силен, что ей даже в голову не приходит подумать, а где это она находится. Она пьет протянутую ей воду, пробормотав спасибо, которым удовлетворяется неопознанный адресат.

– Как ты? – спрашивает женский голос.

Тасс мотает головой и ворчит. Человек выходит из комнаты.

Мало-помалу до нее доходит, где она. Большая хижина из листового железа, деревянные столбы и ткани, натянутые там и сям, чтобы разгородить помещения, ветви деревьев поглаживают крышу с мерным скрежетом. Это немного похоже на ее воспоминания об охотничьей хижине детства, только больше и солиднее. Рядом с ней две импровизированные кровати, сделанные из пластов мха и листьев. Они пусты.

Она выходит, прихрамывая. Те же самые три ночных силуэта – они на улице, и дневной свет придает им плотность и материальность. Он подтверждает то, что Тасс думала накануне вечером: в этих троих нет ничего сверхъестественного. Две женщины сидят в траве, одна задумалась, другая нервничает. Мужчина лежит, возможно, спит.

Чем ближе подходит Тасс, тем меньше ее глаза способны что-либо разглядеть. Картинка приближается и удаляется, расплывается и обретает очертания. Каждая смена кадра усиливает головную боль. Тасс копит детали, но они никак не соединяются в одно целое.

Вокруг левого глаза женщины с узлом волос созвездие крошечных родинок напоминает зернышки мака на булочках. Кажется, что их можно слизнуть языком.

Трава скошена, травинки разбросаны чьей-то нервной рукой.

Вокруг рта мужчины, в неровном круге, липком от содовой, которую он пил, прилипшие крошки сахара. Лицо у него лучезарно чумазое, как у детей, следы того возраста, когда еда – целое приключение между пищей и ртом.

Топ высокой женщины с короткими волосами полинял – кое-где он пошел белесыми пятнами.

Они смотрят на нее мирно, называют свои имена, только сокращенные, эти хлесткие слоги, которых она не может понять. Тассадит же, вопреки своей привычке, представляется полным именем, тем, что говорит о ее родословной и вышло прямиком из зрелища прошлой ночи. Трое улыбаются ей, потом отворачиваются и продолжают разговор между собой, на своем языке. Тасс хочет еще раз поблагодарить их за помощь, но не может избавиться от ощущения, что они отчасти в ответе за ее странное водное путешествие. Пока их не было все эти тридцать лет жизни Тасс, ее память никогда не включала зрелищ во время купанья. Это троица разбудила воду. Это троица вызвала у нее головную боль.

– Зачем вы это сделали?

– Мы вовсе ничего не сделали.

Лицо НВБ твердеет, как будто становится маской с глубоко высеченными чертами.

– Тебя никогда не учили, что нельзя тревожить ямы с водой и вершины гор? Это место, где смешиваются «здесь» и «там». Никто не должен оказаться на стыке случайно.

Тасс могла бы ей сказать, как сказала Изе несколько месяцев назад, что «не очень в это верит, извини». Но после всего, что с ней случилось, это было бы уже не совсем правдой. Теперь ей кажется, что ее фамилия весит сто пятьдесят лет и пару цепей. Она извиняется, что зашла так далеко, она искала воду и, наверно, что-то еще.

– Вы не могли бы проводить меня к моей машине? Я оставила ее на побережье.

– Не время сейчас ехать,– спокойно говорит ДоУс.– Скоро начнется циклон.

Тасс хочет ответить, что он не придет до завтра, и это еще самое раннее, но замечает, что скрежет веток как будто стал громче. Деревья колышутся, еще не гнутся от бури, но вздрагивают, шевеля большими гроздьями листвы, ни дать ни взять пухлые ягодицы, мерно вздрагивающие над лакомым кусочком плоти. Нижние ветви скребут по крыше хижины своими тонкими ответвлениями. Одна из них вдруг издает такой пронзительный скрежет, что вся группа стискивает зубы, а Ручей стонет.

– Он будет маленький,– говорит НВБ,– но река выйдет из берегов. По мосту будет не проехать.

– Не думаю, что он будет маленький,– почти обрывает ее ДоУс.

Она так раздражена, будто циклон – ее собственное произведение. НВБ поворачивается к Тасс и вопросительно выставляет в ее сторону подбородок. Тасс качает головой: это не значит ни да ни нет. Ей знаком этот ритуал: прямо накануне циклона каждому непременно надо высказать свое безапелляционное мнение о том, каким он будет, а оно у всех разное. Ее брат Джу, например, скачал несколько приложений, позволяющих ему следить на картах за кружением разноцветных воздушных масс. Он не всегда понимает, что означает обилие данных, высвечивающихся у него на экране, но читает их, тревожно сдвинув брови, веря цветовому коду больше, чем замерам. Зато Лори верит только словам старика-соседа, ему восемьдесят четыре года, и циклонов он на своем веку повидал много. Никто не слушает ни ведущего прогноза погоды на местном телеканале, ни его коллег на разных радиостанциях. Циклон надо прочувствовать или познать на собственном опыте.

– Мы укрепили хижину несколько дней назад, и у нас здесь есть запас воды и пищи,– говорит Ручей.

– Вы можете остаться до завтра,– переводит ДоУс.

Тасс не понимает, откуда вдруг взялось это «вы», знак формальной вежливости, который используется разве что с администрацией, да и то не всегда.

– Можешь говорить мне «ты».

– Нет, нет,– бормочет ДоУс, как будто такое не лезет ни в какие ворота.

Она машет рукой в сторону Тасс, показывая на точку чуть выше ее плеча, и добавляет:

– Я не буду делать вид, что его здесь нет.

Тасс резко оборачивается, готовясь увидеть чье-то лицо. Но там только деревья, и ветер, и хижина, она такая хрупкая перед близким циклоном.

– Кого, прости?

– Твоего предка с толстыми бровями. Ты взяла его с собой, выйдя из ямы с водой, ты это знаешь?

Тасс нервно отряхивается, как будто может смахнуть предка тыльной стороной ладони. Она не знает, хочется ли ей, чтобы он был с ней теперь, когда она выбралась на поверхность, слишком много дурных мыслей она слышала, они так и кружили за его острыми чертами. Она буркает, что там было странно сегодня ночью, но это, наверно, из-за джина, из-за страха темноты, а может быть, еще и из-за того самого дыхания в затылок несколькими часами раньше. Это ее взволновало. Но нельзя придавать слишком большого значения произошедшему: люди всегда видят вещи, которых не существует. Движущихся зверей в облаках, таинственные круги на полях маиса, лицо Иисуса на плащанице.

– Мы все трое видели то же, что и ты,– напоминает ей НВБ.

Тасс хотелось бы, чтобы этого не было. Кислота поднимается в желудке от стыда. Она надеется, что они видели не все.

– Это интересный опыт,– произносит мечтательный голос Ручья.– Таких опытов we crave for[54]. Это эмпатия насилия, настоящая. Только она повернулась в другую сторону.

– Прости, в какую сторону? – не понимает Тасс.

– В сторону, обратную тому, чего мы ищем. Это были мы к тебе. Мы, спроецированные на твое прошлое. Или твое прошлое, спроецированное на нас, как паутина на лице, и невозможно из нее выпутаться.

Он уже мечтает, глаза устремлены вдаль, рот растянут в улыбке, руки взлетают:

– Было бы гениально, если бы мы могли создать что-нибудь такое с другими. Заставить их вмешаться в наше прошлое. Это был бы the ultimate experience[55]!

НВБ это как будто не убеждает. Она говорит, что нельзя ни с кем разделить чужую душу, душа у каждого своя, как столовые приборы или нижнее белье. У Тасс всплывают далекие воспоминания о чтении Мориса Ленхардта, пастора и этнолога, написавшего первую научную книгу о канакской культуре. Он пишет в ней, что канаки не причинили зла первым белым, прибывшим в Каледонию, потому что видели в них души своих предков. Они встретили их с должным уважением, с радостью, какую испытывают при встрече со Старцами, ушедшими на ту сторону. Поняв, что другие кланы тоже видят вновь прибывших, они сделали вывод, что это не духи, и изгнали их, а кого-то и убили, от ярости, что были обмануты. Встречают всегда только своих предков, НВБ права. Тогда что же с ними случилось вчера вечером? Тасс нервно потирает виски.

НВБ продолжает бороться с энтузиазмом Ручья: даже если вчерашний опыт можно воспроизвести, он ничего не даст. Если бы белые встретили ее, НВБ, предков, или ДоУс, или Ручья, что бы это для них изменило? Они отлично знают, что канаки пострадали от колонизации, им не нужны ямы с водой, чтобы это узнать, они притворяются, когда говорят: вам как-никак дали дороги и Медиполь.

– Они вовсе не притворяются,– протестует ДоУс.

НВБ уверена в своей правоте. Белые отмахиваются от страданий и смерти, как от комаров, простым взмахом руки, но при этом сами отлично знают, что привезли их на своих кораблях, в багаже. Эмпатия насилия требует что-то отнять у них, заставить их трепетать, а не рассказывать им, что колонизация была воровством и лишениями для других. На других им наплевать.

Тасс начинает понимать – надо простить ей ее заторможенность: у нее похмелье, мигрень, взгляд как у сломанной камеры, вывихнутая лодыжка и предок с толстыми бровями, который, судя по всему, уютно в ней расположился, в общем, слишком много всего. Но она наконец связывает эту встреченную ею троицу с фотографиями, которые показывал ей Шенонсо.

– Эмпатия победит,– бормочет она, потирая виски.

Ручей отвечает замысловатым жестом, его кулак изображает глухо бьющееся сердце, потом раскрывается, и длинные пальцы, слегка загнутые, складываются в букву П.

– Я видела ваши послания на красной дороге вдоль реки. Вы, собственно, кто? Коллектив активистов или…

Видя их замкнутые лица, она колеблется:

– Клоунов?

На всех трех лицах написано, что это определение нравится им меньше предыдущего, а может быть, они вообще не любят вопросов. Тасс прокручивает в памяти свой разговор с Шенонсо. Он мало что сказал ей о них, кажется, что-то насчет социальных сетей, что-то о молодежи и еще – это вспоминается ей сейчас – о вторжении к Мод Цуда. Теперь Тасс удается мысленно связать несколько точек. Жандарм, кажется, был уверен, что Селестен и Пенелопа присоединились к группе. Еще он сказал, что близнецы уехали в Бурай. А Тасс с троицей сейчас находятся в нескольких километрах от этого города. Это не может быть совпадением. Возможно, близнецы тоже здесь, совсем рядом.

– А Селестен и Пенелопа входят в вашу группу?

На трех суровых лицах не дрогнул ни один мускул, можно подумать, что они не слышали вопроса.

– Это двое моих учеников, близнецы. Они ушли незадолго до конца учебного года… и, боюсь, у них неприятности с жандармами.

Ручей морщится, как будто слова Тасс не имеют никакого смысла. НВБ качает головой. ДоУс предлагает перейти в хижину, потому что травинки и листья уже летают во все стороны.

Они садятся по-турецки на голом полу, прислонившись спиной к стене без окон. Нити, связавшие их четверых ночью, развязались и висят в тишине.

– Что ты слышала о нас? – спрашивает наконец НВБ.

Тасс бормочет сначала ничего и ровным счетом ничего, потом в памяти всплывает другой, более тревожный обрывок разговора с Шенонсо. Она выдыхает:

– Мне сказали, что вы группа террористов.

К ее немалому удивлению, обе женщины поворачиваются к Ручью, как будто эту фразу произнес он. У НВБ глаза блестят от гнева, а ДоУс выглядит огорченной.

– Вот видишь,– кипятится НВБ,– вот видишь! Я тебе говорила, что нельзя употреблять это выражение.

– Люди никогда не поймут, чего мы хотим.

Ручей негодующе машет руками, он никогда не говорил «терроризм» просто так, сам по себе, не его вина, что его цитируют усеченно. Он боролся за выражение «эмпатический терроризм», это правда, но так было в начале группы, потом он послушал двух других и согласился с их мнением. Эмпатия насилия гораздо лучше.

– Эмпатия насилия,– говорит НВБ, повернувшись к Тасс,– не терроризм.

– Эмпатия насилия,– повторяет ДоУс.

Тасс вспоминает, какие шутки они с Шенонсо отпускали про такого рода термины.

– Я не понимаю, что это значит,– смиренно произносит она.

Все трое колеблются. В конце концов, они тайная группа, с какой стати им разъяснять ей что бы то ни было. ДоУс напоминает ласковым голосом, что они как-никак видели предков Тасс, она им не чужая. И потом, жизнь, которую показала яма с водой, не была жизнью колонизатора, это была жизнь одного из тех, кого Тжибау назвал проигравшими Истории, как и они.

– Ладно,– соглашается НВБ.– Тогда скажи ей.

Сама она этого не сделает – все еще не доверяет теории. У нее нет ни педагогического дара ДоУс, ни красноречия Ручья. ДоУс скороговоркой объясняет основные принципы их акций: создать у белых ощущение лишения, смутить их в очевидности собственного дома, подточить веру в их статус хозяев. Она говорит, как важно ни во что не ставить или входить, ничего не взяв, просто чтобы сжечь сон, пробудить страхи. Ручей настаивает на важности никогда не быть ворами, только перемещать, понемногу вносить хаос. Впервые они излагают эту историю человеку извне, кому-то, кто не хочет присоединиться к ним, а хочет только их понять, и впервые теряются в словах. Обычно Ручей быстро прибегает к примерам, зная, что они просвещают лучше, чем теория, но сегодня это значило бы опасно подставиться, ослабить текущие акции. Он ищет, как бы это сказать, ни в чем не признаваясь, в памяти всплывают обрывки стихов, и вот слова пришли:

– Чего мы хотим? Я тебе скажу. Мы хотим сломать голос слов говорим за тебя, остановить инфляцию приветствую вас, сбить рефрен во имя, нарушить порядок слов

тишина мы поворачиваемся

урегулировать сумму

молчи

покончить с этими

мы знаем

и так до бесконечности

от тех, что знают все во имя ничего, и тех, кто думает все во имя всех.

Тасс ничего не имеет против стихов, как мы знаем, но сегодня она не понимает, что стоит за этими словами. Ей бы хотелось, чтобы группа представила резюме в формате, уже знакомом ей. Что-нибудь с введением, разделами и, может быть, даже, будем амбициозны, подразделами.

– Но конкретно что вы делаете? – спрашивает она тоном, близким к мольбе.

К удивлению двоих, отвечает НВБ. Она говорит, что готова привести пример, бог с ней, с опасностью, бог с ней, с рекламой. На этот раз она выбирает доверие. Она произносит это слово «доверие», но по тому, как она смотрит на Тасс, та понимает, что это скорее тест. НВБ доверяет ей кусочек тайны, чтобы посмотреть, что она с ним сделает. Отрывистыми словами, как будто она надеется вопреки всему, что Тасс что-то не уловит и пропустит, НВБ рассказывает об операции «Рукопожатие», акции, основанной на терпении и повторении малых дел, чтобы бронзовая статуя на площади Кокосовых пальм наклонилась до нужного угла, который позволит Тжибау быть выше Лафлера. 36 %, говорит она удовлетворенно, как будто добившись нужного числа, 36 %, уже нарушает равновесие. Для этого надо незаметно убирать по нескольку булыжников из-под бронзового цоколя в каждую ходку. ДоУс показывает сломанный ноготь, Ручей – царапины на суставах пальцев. Статуя еще не наклонилась, говорит НВБ, но это непременно произойдет. Это уверенность. Это надежда.

Ветер снаружи усиливается и ревет. Сорванные листья влетают в большие проемы без стекол.

– И к чему вы хотите прийти,– заикается от неловкости Тасс.– То есть… вы думаете, что так можно достичь независимости?

Впервые Ручей смотрит на нее сурово.

– Ты не можешь понять,– говорит он.– Можно было догадаться, right? Может быть, ты тоже происходишь из народа, проигравшего Истории, может быть, твои предки прибыли сюда жертвами, как показала нам яма с водой, но твоя родня однозначно сделала выбор – не вписываться в это наследие. И look at you now[56], ты требуешь объяснения так, чтобы оно было тебе понятно, а при этом находишь ребяческим все, что тебе недоступно. Эта группа создана не для того, чтобы оправдываться перед вами.

Тасс пытается унять нервозность, поднимающуюся в ней, когда она слышит, что война местоимений продолжается. Ей хочется кричать, что нет никаких «мы», никогда не было «мы», кроме Папа-Мама-Джу-и-я, и что эти «мы» давно исчезли в грохоте сминаемого железа. Слезы подступают к глазам, она шмыгает носом и сухо говорит, что в таком случае отказывается понимать, но хотела бы, по крайней мере, чтобы ей ответили насчет ее пропавших учеников, Селестена и Пенелопы: могли ли они участвовать в одной из этих акций?

На этот раз ее вопрос, кажется, услышан. ДоУс оттопыривает щеку кончиком языка, размышляя. Она отвечает, что уже два или три года группа открыта участию подростков, затерянных в Вавилоне. Большинство заходят раз или два, а потом продолжают свою подростковую жизнь – лицей, друзья, первые заработки. Зачастую малыши не умеют хранить тайны: сказать об акции тому или другому – значит узнать потом, что вся компания в ней участвовала, и найти фотографии в социальных сетях. Так что возможно,– очень-очень тихо бормочет ДоУс,– да, возможно, что ученики Тасс так или иначе были замешаны, но она не может это утверждать наверняка.

Снаружи слышен треск ветки, вот она падает на землю.

– Начинается,– говорит НВБ.

– Это еще ничего не значит,– возражает НВБ.

– Потому что он маленький,– повторяет НВБ.

ДоУс раздраженно вздыхает и устраивается поудобнее, прислонившись всей спиной к стене. НВБ тоже ерзает в поисках лучшей позы. Ручей, похоже, засыпает, его голова, покачиваясь, клонится ниже плеч, и длинные косы с легким стуком мотаются взад-вперед.

Оплеухи ветра следуют одна за другой. Треск веток, тишина, и снова рев и скрежет. Не слышно больше пения птиц.

Ручей открывает глаза, смотрит на Тасс и говорит мягче:

– Короче, ты не сможешь понять. Короче, для тебя это всегда будет лишено смысла. И, кстати, мы никогда не сможем прийти к согласию насчет того, что вообще значит «смысл». Здесь мы не боимся быть… разумными, если коротко, разумными. Видишь ли, Разум пришел к нам не так, как к вам, неспешно, через тексты. Он не был завернут в подарочную бумажку. Он пришел с колониализмом, и мы видели неразумие Разума, безумный Разум и отрицание белых перед Разумом разгоряченным и яростным. Мы сказали: это не имеет никакого смысла, loud and clear[57]. Мы были здесь, жили здесь, мы никогда не говорили «Добро пожаловать», но они пожаловали. Мы никогда не говорили «Помогите нам, мы недоразвитые», но они утверждали, что их лишения были воспитанием. Они отвечали: нет, нет, это хорошо и правильно. Старцы поняли, что могло быть сделано несомненно во имя Разума, и они передали нам истории. Разум не внушает нам доверия. Наша группа эмпатии насилия не вписывается в его наследие.

– Поэтому бардак,– заключает ДоУс.

На лице у Ручья опять играет улыбка. Он вполне согласен: бардак. Но группе ничего другого никогда и не было надо. Это ведь не провал.

В первые часы циклона ничего особенного не происходит: внезапные ливни и порывы теплого ветра, под разговоры, которые не ведут никуда, но медленно закручиваются вокруг центральной темы, не затрагивая ее. Свет меркнет, и воскресают, приглушенные влажным воздухом, звуки вечера.

Ручей засыпает в уголке, прямо на цементном полу, подложив под голову свернутый свитер. НВБ и ДоУс скрываются за натянутыми по диагонали простынями. Через несколько минут Тасс слышит с той стороны храп вразнобой. Она ворочается на своем матрасике из мха. Нервозность бури уже ощущается в груди, не подпускает сон. Она вслушивается в шумы, тревожно, напряженно. Если бы уши могли вращаться на голове, они бы вращались. Дождь, дождь, дождь. Пока ничего сверхобычного. Реки, конечно, уже выходят из берегов. Она наверняка успела бы уехать, если бы кто-нибудь взял на себя труд ее проводить. Как глупо застрять здесь. Она пытается найти новости в своем телефоне, но сеть неустойчива, капризна, а потом пропадает совсем. Светом ставшего бесполезным аппарата она освещает свой матрасик в поисках книги или газеты, которая могла бы ее немного занять. Ворочаться – дело заразительное, мало-помалу это охватывает все тело. Неподвижность становится наказанием, против него ее охваченные капризностью конечности. Она снимает простыни, чтобы свободнее двигаться, и когда приподнимает, энергично брыкнув ногой, последнюю полу, подоткнутую под матрасик из мха, слышит легкое звяканье. Ее ключи или зажигалка, думается ей, две вещи, которые она постоянно теряет, и хороша же она будет завтра у дверей своей квартиры в Нумеа, если ключи останутся в хижине в глухом лесу. На четвереньках она ищет, что упало, это нелегко среди зыбких теней, опавших листьев и камешков. Когда ее рука наконец натыкается на предмет, блеснувший металлическим бликом, это не зажигалка и не связка ключей, он слишком мал. Она поднимает его, подносит к глазам фонарик телефона. Это подвеска в форме египетского креста. Ей вдруг чудится исходящий от скомканных цветных простыней запах Селестена, запах дешевого одеколона с обещанием мужественности, от которого у нее, бывало, прямо в классе тошнота подкатывала к горлу. От гнева она еще круче извивается гусеницей. Как же они посмеялись над ней со своими историями о взаимозаменяемых подростках, своими «возможно» и «может быть». Близнецы ночевали здесь, в этой хижине. У Тасс не хватает духу прервать храп, чтобы потребовать ответа, но она обещает себе, что, когда троица проснется, непременно добьется объяснений.

Настоящая буря начинается на рассвете, когда дождь перестал. Есть, наверно, наивные люди, которые думают, что это конец, кончился ливень, но желтый свет, появляющийся, когда расступаются тучи,– это не заря, не утро и не что иное, как свет циклона. Ветер обрушивается на западное побережье, на крыши и террасы, ломает ветви фламбуаянов, и они падают наземь, будто только того и ждали. В нескольких километрах от хижины, в Бурае, где постройки долговечны, где дороги прочны, нет паники. Никто не велит детям оставаться в коридоре или подальше от окон, нет. Это маленький, говорят они. Это не то что в 2017-м. Чего мы только не натерпелись в 2017-м, а сейчас пустяки. Порывы ветра достигают ста километров в час, гнутся и трещат стволы, опрокидываются кастрюли, улетает крышка. Это маленький, совсем маленький, и они пожимают плечами. Ветровое стекло идет трещинами от неожиданного удара, что-то в него врезалось, не успеваешь разглядеть – что именно. Регулярно воет сирена, а где-то звучит тихий голосок: все-таки немного страшно. В другом месте голос погромче, с нотками ненависти: я же сказал тебе убрать это чертово барбекю. И мысли: брезент привязан так, что должен держаться. Мольбы: сделай так, чтобы он держался, Боже мой, большая рыба, плывущая в облаках, сделай так, чтобы кольца не вырвало из стены, а то что я тогда буду делать? В маленьком городе циклон – это просто неприятный момент, к которому семьи более или менее подготовились.

В хижине же Тасс кажется, что это конец света. Однако вся ее жизнь не встает перед глазами. Ветер слишком силен, он сдувает все картины. И воет слишком громко, чтобы услышать голоса из прошлого, чтобы сожаления нашептали что-нибудь этакое своими крошечными ртами с потрескавшимися губами. Это конец света, который не дарит Тасс роскоши ретроспективы, но предстает как облегчение среди страха. Теперь все остановится. Она понимает, что немного ждала его, этого конца, уже сколько лет о нем говорят: перегревается море, исчезают рыбы, гибнет коралл, вымирают птицы, вода поднимается все выше и выше, множатся медузы, земля не родит, идут войны за питьевую воду, скотина дохнет, не успев произвести потомство, воздух стал канцерогенным, в море плавает дерьмо, в буквальном смысле дерьмо, человеческие экскременты, их достаточно, чтобы отравить соленую воду, невидимый пластик находят в черепахах, находят в рыбах, находят в желудках и крови. Годами говоришь себе, что жить стало невозможно, говоришь себе, что всем нам конец, но все роковые даты проходят одна за другой, и никакое событие еще не есть финал. Просроченные йогурты тоже ведь не становятся ни твердыми, ни черными, ни смертельными в одночасье. Тасс живет в просроченном йогурте, и есть еще люди, которые спрашивают, съедобен ли он. Она переживает конец так давно, что впору называть это вечной серединой, что-то еще раньше худшего, которое постоянно откладывается, потому что в каждом этапе худшего есть еще другое худшее, более отдаленное. Так что циклон, этот циклон, возможно, ей на пользу, если она поверит, что это финальная точка. Пусть все кончится. Пусть нас вычеркнут. Прощай, настал последний час / дверь затвори, моя любовь / я никогда не знала вас.

Пока Тасс отдается, почти не содрогаясь, своему ощущению апокалипсиса, из щели между стеной и железной крышей, сотрясающейся от ветра, выползают тараканы и стремительно бегут прямо на нее. Как будто темный медленный гейзер выплевывает большие коричневые капли на пол. Они брякаются о цемент, немного растерянные, непривычные к дневному свету, не освоившиеся в больших пространствах, не в восторге от перспективы бегства и тем более переселения. Одним прыжком Тасс на ногах, она бранится и машет руками. Она была готова к концу света, но ужасно разделить свои последние минуты с этими чертовыми тараканами, мелкими допотопными тварями. Она так громко кричит, размахивая шлепанцем, что навлекает на себя грубый окрик НВБ «Да заткнись ты!» из-за тонкой перегородки. Это пугает едва ли не больше, чем тараканы,– когда в глухом лесу на тебя так орет один из редких присутствующих людей. Она замирает и заставляет себя замолчать, кусая губы. А тараканы все равно уползают, они нашли другую щель.

Тасс скорчилась на матрасе, который ветер, порыв за порывом, уже устлал листьями. Она сжимает в руке маленькую подвеску Селестена. Момент апокалипсиса прошел. Она почти разочарована и хочет себе доказать, что все еще может случиться: этот рев и грохот снаружи, этот хаос воздушных порывов. Но это всего лишь циклон, и НВБ была права: он маленький. Когда интервалы между порывами становятся длиннее, ветер слабеет, она чувствует, как наваливается сон, и ей еще хочется верить, что буря не кончилась.

Но так и есть.

Она кончается.

Теперь это просто особенно ветреный день. И цвет серы становится золотистым между деревьями.

НВБ входит в хижину, ее кудри в каплях дождя, футболка промокла, листья бамбука прилипли к рукам. Она похожа на лесного духа, и от нее исходит тяжелый запах костра. Она склоняется над полуспящей Тасс, трясет ее за плечо, говорит, что сварила кофе.

– Откуда, черт возьми, это у тебя?

Тасс садится на матрасе, качая перед собой, как маятник, подвеску Селестена.

– Вы солгали мне вчера.

НВБ наполняет две чашки дымящейся жидкостью, не отвечая ей.

– Они были здесь, Селестен и Пенелопа.

НВБ хмурит брови, будто бы задумавшись.

– Мы не используем в группе французских имен.

– Вы можете называть их как хотите, я вам сказала, что это близнецы.

Невозмутимый вид НВБ только усиливает нервозность Тасс.

– Их же не десять тысяч в вашей группе, братьев и сестер с точь-в-точь похожими лицами. Где они сейчас? В какую авантюру вы их втянули?

НВБ прислоняется спиной к цементной стене и закуривает сигарету. Ветер курит ее вместе с ней, и бычок сгорает в несколько секунд. Тасс ждет ответа.

– Вчера ты сказала, что доверяешь мне.

– Пей свой кофе,– отвечает НВБ.

Властности, исходящей от молодой женщины, нипочем ни капли, ни прилипшие к ее телу листья, и Тасс послушно обмакивает губы в слишком горячий напиток. НВБ, похоже, не чувствует ожога, она пьет большими глотками.

– Ни во что мы их не втянули,– говорит она после долгого молчания.– Они пришли к нам, чтобы войти в группу. Не знаю, кто им о ней сказал, ДоУс права, дети не умеют хранить секреты. Они участвовали в двух или трех наших акциях, а потом у малышки возникли проблемы.

НВБ делает резкий жест рукой:

– Не проблемы с жандармами, как ты нам заливаешь, а личные проблемы, и мы ей помогли.

Тасс догадывается, что НВБ имеет в виду под личной проблемой. Все же она еще не знает, стоит ли высказать вслух то, что она считает тайной Пенелопы, а потом решается:

– Она беременна?

НВБ вздрагивает и проливает немного кофе на свою майку. Горячее коричневое пятно проступает у основания правой бретельки. Она не обращает внимания.

– Она тебе об этом говорила?

Тасс и хотелось бы ответить, что да, но Пенелопа ни слова ей не сказала, никогда. Она бормочет, что сама заметила.

– Малышка попросилась пожить со мной, когда это стало видно,– говорит НВБ.– Она не хотела, чтобы тот понял, ну, кто это с ней сделал.

Что-то в этих словах вызывает у Тасс нервный зуд, давно ей знакомый. Она вспоминает синяк на чердачной распродаже, вспоминает обреченную фразу Пенелопы о пьяных мужчинах, смех дяди на лестнице башни, остатки коллажа на стене стадиона СЕСТРА МОЯ, Я ТЕ ВЕРЮ НАСИЛ УР, Я ТЕ Ж ВУ. У нее чешется шея, потом ключица по всей длине, и под глазами тоже.

– Она не знала, что делать,– добавляет НВБ.

– С ребенком?

– Со своей жизнью. От ребенка было поздно избавляться.

Зуд усиливается, и Тасс легонько проводит ногтями по шее в надежде, что этого будет достаточно, чтоб его успокоить.

– Она сказала тебе, кто отец? – спрашивает она.

НВБ издает «пф-ф-ф» сквозь стиснутые зубы. Потом повторяет: отец, отец, отец, как будто это просто звуки, а не слова, и смотрит наружу, на новый день после бури, свежий и чистый воздух, кусочки голубого неба. Она резко поворачивается к Тасс:

– Отца нет.

– Ладно,– не задумываясь, отвечает Тасс.

– Такой человек не может называться отцом. Я не хочу знать, что там заливает биология, все равно он никакой не отец. Он заслуживает гнить в Камп-Эст.

Она бросает окурок на пол.

– Пойду разбужу их, и мы проводим тебя к машине.

Увидев уголок побережья, где расположилась Тасс, НВБ восхищенно качает головой. Красивый уголок, хороший уголок. Она бы не сказала, что Тасс способна найти такой уголок. Небо теперь совсем голубое, новенькое, как тонкая кожица после раны, но море темное, грязное, полное плавающего мусора. ДоУс заявляет, что искупается, прежде чем они отправятся обратно.

– Это опасно,– говорит Тасс.

Ее всегда учили не заходить в мутную воду после бури, после ливней, после гроз. Это дни акул, они могут подплыть украдкой. Ручей смеется и говорит, что ДоУс не соблюдает никаких правил безопасности, она думает, что у нее особая связь с акулами.

– Это правда,– отзывается ДоУс с очень серьезным видом.

– Посмотрите-ка на нее,– продолжает Ручей,– она даже не из прибрежного клана, а ведет себя так, будто акула – ее тотем.

ДоУс, уже входя в воду, возражает: это здесь ни при чем. Акулы – просто морские собаки, а с собаками она хорошо ладит. Как правило, достаточно просто не бояться. Листочки обвиваются вокруг ее талии, по мере того как она продвигается вперед. Иногда, продолжает она, какая-нибудь акула может слететь с катушек, пристраститься к человечине, и это ужасно. Но тут нет причины бояться миллионов других только потому, что они отдаленно на нее похожи. Собаки убивают гораздо чаще, чем акулы, говорит ДоУс, стараясь все-таки не поднимать брызг. Но никто об этом не говорит, потому что люди различают собак, они хотят, чтобы их собака отличалась от других собак. А она, ДоУс, делает разницу между акулами. И медленно погружается до подбородка.

НВБ сидит на узкой полоске светлого песка между зарослями вьюна, высовывающимися из леса, и плещущей серой водой. Она закрыла глаза, подставляя лицо солнцу. Вид у нее почти расслабленный. Тасс думает, что у нее не будет другого шанса задать вопросы, прежде чем они расстанутся. Она садится рядом, бессознательно копируя позу НВБ, положение ее рук, изгиб затылка.

– Близнецы… они говорили о своих проблемах еще кому-нибудь?

– Нет, не думаю. Не взрослым, во всяком случае. Что они могли сделать? Вернуться в племя и потребовать справедливости, когда они там не росли? Это или всех бы перессорило, или ничего бы не изменило, да и малышке незачем через это проходить.

Недоверие сквозит между словами НВБ, в артикуляции согласных:

– Ты ведь спрашиваешь, почему они не пришли к тебе? Здесь твоя проблема? Ты сомневаешься в своей воспитательной роли, хочешь, чтобы я тебя успокоила?

Тасс тихонько качает головой, нет, нет, конечно, вопрос не в этом. Про себя она, однако, думает, что НВБ отчасти права: раненая гордость сыграла свою роль в ее желании отыскать близнецов. Но все-таки она хочет знать другое.

– Я думала… Если я правильно поняла, что произошло, я думала, ходили ли они к жандармам.

– Она ходила. До того, как пришла ко мне. Это ничего не дало.

Зуд возобновляется под красными полосами, которые ногти Тасс оставили чуть раньше. Она понимает, что еще надеялась на другой ответ НВБ: жандармы? Зачем жандармы? Но теперь не осталось места сомнению. Она спрашивает себя, это ли имел в виду Шенонсо, когда говорил, что близнецы – «проблемные дети». Спрашивает себя, так ли в его профессии говорят об изнасилованных девочках.

– Жандармы совсем ничего не сделали?

Поглядывая на ДоУс, которая бесшумно плывет в неглубокой воде, НВБ рассказывает все, что знает, про унизительный разговор, маленький кабинет, пластиковый стул. Тасс легко представить себе эту сцену. Ей легко представить Пенелопу с ее выпирающим животиком и мокрым от слез лицом, напряженно выпрямившуюся на стуле, как в классе на уроке. Может, потому что двадцать лет назад она сопровождала Лори назавтра после вечеринки, на которой мальчики из лицея решили, что могут попользоваться пьяными и спящими девочками, как будто расстеленные на полу матрасы были их собственным холодильником. Уже тогда Лори не боялась говорить. То, что с ней сделали, было невыносимо, но выговаривалось без труда. Слова нужны были только для того, чтобы мальчики понесли наказание. Несмотря на размазанную тушь и оторванную бретельку на левом плече, Лори была уверена, что ее услышат. Она хотела быть услышанной, в это же утро, сейчас, немедленно. Ей была невыносима мысль, что все разойдутся по домам как ни в чем не бывало. В кабинете она не заикалась. Тасс помнит тот разговор лицом к лицу, в ходе которого все слова Лори были вывернуты наизнанку и лишены смысла. И сейчас, среди разорванных фраз, образ ученицы накладывается на образ подруги.

Она сказала, что дала себя изнасиловать, говорит о Пенелопе жандарм, которого на сей раз могут звать Шенонсо, хотя двадцать лет назад он был похож на актера Тома Селлека, только краснее и мордатей.

Уже плохое начало. Потому что она такого не говорила. И никогда бы не сказала. Ни Лори, ни Пенелопа. Ни Тасс, оставшаяся немым свидетелем. Все трое знают: говорить надо не так. Не нужно страдательного залога. Я не дала. Не такое оно, мое общественное положение. И не таков мой статус в обществе. И это не результат череды каких-то там операций, сложных и невразумительных. Это простое действие. Его совершил такой-то. А не кто-то из них там. Давайте без обезлички: «это сделал кто-то». Так нельзя говорить. Это невозможно.

Женщина дает – куда ни шло.

Женщина дает, а потом идет на аборт.

Но женщина не дает себя изнасиловать.

Это не может быть та же фраза, та же структура, те же модализаторы действия, как сказала бы Тасс на уроке французского. Нет, это невозможно. Женщина не может быть подлежащим всех трех фраз. Эти три фразы не то же самое.

Мужчина насилует женщину. Мужчины насилуют женщин. Очень часто. Есть мужчины, которые насилуют женщин. Они имеют тела, лица и имена. Нельзя допустить, чтобы они исчезли из фразы. Чтобы изнасилование так и осталось в подвешенном состоянии, за ними, после них, и совершил его некто никто.

Мужчина насилует женщину. Мужчина насилует женщину. Вот как надо говорить. Но жандарм говорит иначе, это не то, что, по его словам, сказала она.

– Я знаю, какие они бывают,– цедит Тасс сквозь зубы.

– Нет,– отвечает НВБ,– не знаешь.

Ее кулаки судорожно сжимают еще влажный песок. Тасс чудится надлом в ее голосе, несмотря на краткость фразы, это ощущение проскользнуло меж двух кратких слогов. Она не возражает. И в этот раз НВБ, наверно, права. Тасс не может знать, какие они с канаками. История Пенелопы не та же, что история Лори. Французы очень рано решили, что канакские женщины некрасивы. Располагая на тот момент целой империей, они приписали красоту Полинезии. Тамошние женщины считались красивыми; здешние нет. Они поставили фигуру попинэ-канаки против ваинэ-таитянки. Миссионеры дали им длинные платья, полностью их одели, религиозные заветы совпали с эстетическими принципами: эти тела мало того, что грешны, они еще и безобразны, прикроем их. Ни изнасилования, которыми пересыпана история колонизации, ни отношения по обоюдному согласию и смешанные пары недавнего времени не смогли изменить фасад, этих гримас белых мужчин: женщины тут так некрасивы, что их невозможно желать. Или надо очень много выпить. Или быть полным извращенцем. Или самому быть канаком, что не исключает ни пьянства, ни извращений. И Тасс, которую чувство вины раздражает, как жужжащее насекомое, не может забыть, что сама тоже находила Пенелопу некрасивой. Она выросла здесь, в обществе, где считается нормальным заявлять, что канакские женщины некрасивы, кроме разве что девушек с острова Лифу, у которых волосы полинезиек. Когда она ходила в лицей, мальчишки иногда посылали в групповой чат фотографии накрашенных мартышек, уверяя, что это копия той или иной одноклассницы, и Тасс смеялась вместе с ними, несмотря на комок смущения в горле. Так что она признает правоту НВБ: она не знает, каково это могло быть для Пенелопы. Под какими взглядами ей пришлось пытаться рассказать обо всем в первый раз, под какими взглядами пришлось отвечать на вопросы, все грубые вопросы, которые жандармы и сегодня задают так же, как и двадцать лет назад.

Нет, это было не в первый раз, наверно, сказала она, уставившись в одну точку на стене. Нет, она не может сказать, сколько раз это было. Да, она бы сказала, регулярно. Да, в ее постели чаще всего. Всегда ее дядя, да. И один раз его друг. Всегда ночью, да. Когда все спали, да. Она не знает, был ли кто-нибудь в курсе, нет. Только ее брат. Да, ее брат в курсе. Потому что она ему сказала. Несколько месяцев назад, так ей помнится. Ее брат, Селестен, да, ее близнец. Она не может описать, как он реагировал. Да, он ей поверил. Да, сразу. Просто потому, что он ей верит. Да, так она и говорит: он ей поверил, потому что он ей верит. Нет, она не может сказать это иначе. И… Да, он выкрикивал угрозы в адрес дяди. Нет, он ничего не сделал. Нет, она и не хотела, чтобы он что-либо делал. Нет, она не думает, что убийство решило бы ее проблему, и, простите, кого мы здесь хотим защитить?

Да, она хотела, чтобы это прекратилось, конечно, хотела, чтобы это прекратилось. Нет, она не. Сумела. Пыталась? Она… Ну, убегала несколько раз. Ночью, да, и провела несколько ночей на улице. Кажется, в сентябре. Нет, собственно, нигде. Иногда спала, прикорнув среди машин, иногда ходила. Да, она пошла к подруге разок-другой, но… Нет, подругам она ничего не сказала. Нет, не пыталась. Оттолкнуть его, нет. Кричать тоже. Потому что она боялась. Что он сделает хуже. Нет, она не знает, бывает ли хуже, правда. Да, выходом для нее было сказать это брату. Нет, она не думала пойти в полицию. До сегодняшнего дня нет. Потому что она им не доверяет. Потому что полиция с ними не так, как с белыми. Да, так ей говорили, и она сама это видела. Нет, она не возьмет свои слова назад. Да, она спокойна.

Да, это брат предложил ей уйти вдвоем. Да, после того как она поняла, что беременна. Да, она согласилась. Не вдаваясь в детали, нет. Просто идея, да. Она может ее сформулировать, конечно. Она согласилась уйти, не задумываясь куда и как, потому что действительно хотела уйти. Нет, она ничего не скажет о людях, которые их приняли. Потому что это не их дело. Да, она сознает, что дерзит.

Да, вернемся к Селестену, она не против. Нет, он никогда не был жестоким.

Нет. Нет. Он никогда…

Нет, только не он.

Нет.

Она больше не хочет отвечать на вопросы.

Нет, она не хочет воды или колы. Да, ей хотелось бы уйти сейчас же. Да, ей есть что добавить: то, что они здесь делают, на словах, это тоже насилие.

– Они отправили ее к дяде,– говорит НВБ.– Сказали, что зайдут. Но они всегда так говорят, правда? И никогда не заходят. Тогда близнецы пришли ко мне, и к ДоУс тоже. Мы сказали им, что все понимаем, обойдемся без расспросов. Ей сказали: мы знаем, знаем, что происходит, стоит только отвернуться. Отчим утверждает, что ты ему никто, что он тебе ничего не должен, и даже детства, у дяди в штанах горит, а ты рядом, кузен повторяет тебе, что все равно вы поженитесь и это просто аванс, приятель знает, что вы не поженитесь, и хочет попользоваться, пока ты не ушла, парень, которого ты отвергла, мстит. Мы всегда знали, что злые люди делают с детьми. Но дети вырастают.

Тасс слышит фразу, всплывшую из ночи, из ямы с водой, фразу, которую шептала Селеста над колыбелями ее предков. Она не помнит, что сама сказала Лори тогда, после жалобы, которую так и не приняли, Лори, которая забрала свои разбитые вдребезги фразы, свою сумку и куртку и, пошатываясь, вышла. Может быть что-то вроде: пойдем съедим что-нибудь. Двадцать лет назад они не знали, что сказать. Грустно думать, что иные раны затянулись бы лучше, если бы подруги нашли нужные слова в нужный момент.

– Нельзя нам застревать только на одном этом,– говорит НВБ задумчиво,– только и переживать меж собой наше детство, наше созревание.

Она медленно встает, придавленная тяжестью этих разбитых детств. ДоУс выходит из воды, улыбаясь, тело ее покрыто водорослями, которые налипли на нем как татуировки.

– Ты понимаешь, что я хочу сказать? – спрашивает НВБ, стряхивая мокрый песок со штанов.

Тасс в этом не уверена.

– Нам теперь нужна другая программа,– быстро говорит НВБ.

Тысячелетиями

они говорили писали решали

за тебя

на твоем месте

о мать моя, о моя сестра

Давно пора остановить

и круговерть

и бойню

и БОРОТЬСЯ

чтобы определить, кто ты

смогла

ТЫ САМА

Когда НВБ дочитывает стихотворение до конца, к ним подходит ДоУс. Она быстро вытирается, смотрит на двух умолкших женщин, наверно, видит слезы на ресницах четырех глаз, но ничего не говорит. Просто – что готова идти.

Тасс просит их немного подождать. Она хромает к своей машине и роется в багажнике, не зная толком, что ищет, подарок, как принято, все равно что, обозначающее связь. Есть грязные упаковки от майонеза и пустые бутылки, влажная одежда, детективный роман и зубная щетка, ничего подходящего. Трое ждут, ДоУс слегка дрожит под длинными мокрыми волосами. Тасс понимает, что дать ей нечего, закрывает багажник и подходит к троице. Она сует серебряную подвеску в руку НВБ.

– Ты вернешь ее Селестену? – спрашивает она.– И скажи им, пожалуйста, скажи им, что я жду их после каникул, что для них всегда будет место. Если они захотят вернуться. Если это для них возможно.

Ее голос срывается с каждым словом. Когда ДоУс обнимает ее, она уже не может ничего сказать, только крепко сжимает маленькую женщину, пахнущую солью и песком. Ручей тоже обнимает ее, но у него руки вялые, а взгляд сомнамбулы. НВБ держится на расстоянии. Она не любит, когда ласкаются взрослые, им всем не хватает нежности, теплоты ее ласк с Малышом. Взрослые никогда не пахнут теплым молоком, когда прижимаешь их к себе.

– Пока,– говорит она.

Тасс смотрит, как троицу проглатывают джунгли, пока она усаживается за руль. Между ветвями они для нее так же неосязаемы, как силуэты, нарисованные дождем в гроте. На миг она спрашивает себя, тверды ли они вне яростных ночей, кризисов и бурь.

Через несколько дней после возвращения в Нумеа Тасс оказалась в центре под вечер. Большая площадь понемногу пустеет, кругом валяется жирная бумага и окурки. Нескладные фигуры передвигаются по эспланаде так, будто каждый шаг последний, и все-таки нет, и все-таки еще один. Походка Тасс мало чем отличается. Врач сказал, осмотрев ее лодыжку: скверный вывих. Он прописал ей костыли, но она не спросила их в аптеке.

Поравнявшись со статуей рукопожатия, она останавливается. Быстро наклоняется, делая вид, будто поднимает что-то с земли, скажем, ключи или зажигалку, которые она постоянно теряет, и, согнув палец, роет под плитой, сместив несколько камешков.

Несколько раз за время летних каникул она повторяет этот жест. Ищет другие подкопы, надеется, что земля будет мягче, чем в ее прошлый приход. Уверенности в этом нет. Покопав, Тасс немного ждет. Она подстерегает других участников акции. Не обязательно членов троицы. Незнакомца, незнакомку, кто-то застанет ее врасплох и незаметно кивнет. МПТИ ПБДТ.

Однажды вечером она, кажется, узнает силуэт НВБ поодаль на площади, но, когда подходит, чтобы поздороваться, в тени больших кокосовых пальм никого нет, на пустой скамейке только пластиковый контейнер с пятнами кетчупа. Когда она возвращается к статуе, чтобы покопать под цоколем, ей кажется, что на этот раз что-то сдвинулось. Как будто огромная скульптура качнулась или вот-вот качнется, какая-то ненормальная вибрация исходит от тяжелых бронзовых фигур. Она спрашивает себя, учла ли НВБ в своих расчетах идеального угла, что будет со статуей, если она потеряет равновесие. Очень даже возможно, что она не удержится, очень возможно, что, начав клониться, под действием силы тяжести будет продолжать и упадет на землю с грохотом колокола. И что будет тогда? Отломятся руки, головы укатятся куда-нибудь под скамейку? Или бронза достаточно крепка для этого, и две фигуры просто упадут горизонтально, лягут рядышком, как для объятия, или один станет пленником другого, зажатый под ним удивительным захватом, которому никогда не учили никакие боевые искусства? Что же сделает страна, когда обнаружит, проснувшись, подобный символ? Сотрясаясь от нервного смеха, Тасс покидает окутанную тьмой площадь.

Вернувшись домой, она звонит брату. Джугурта, шепчет она, произнося все слоги на сей раз без насмешки, со мной случилось нечто странное на побережье. Когда она завершает свою повесть о жизни Арезки Арески, повисает долгая пауза. Тасс думает, что это лучше, чем смех, лучше, чем если бы ее брат списал все на алкоголь или солнечный удар. Но все же молчание затягивается, долгое и недоступное пониманию. А потом голос Джу, чуть потрескивающий, спрашивает: и что мы будем с этим делать? У Тасс нет ответа. Но брат сказал «мы».

После каникул снова тихие ученики в перегретых классах, фразы из текстов программы, брошенные им как спасательные круги, чтобы вырвать их из вод дремоты. В этом году она начинает с Аполлинера.

О, откройте мне дверь, я стучусь в нее плача[58]

Знакомые лица, новые лица, улыбки, в которых задержалось детство, и другие, за которые хочется отхлестать по щекам.

Словно волны Эврипа, изменчива жизнь

Она вновь влезает в свой образ «Мадам-мадам!», под которым исчезает ее имя. Заново учится беспокоиться об изменениях в классе, о количестве ожидающих документов, высвечивающемся на экранчике ксерокса, о скорости, с которой исчезают маркеры.

Ты смотрел, как скользили огромные тучи,

Провожая корабль к лихорадкам грядущим

В выпускных классах не хватает одинаковых лиц Селестена и Пенелопы.

О своих сожаленьях, о раскаянье жгучем

Ты помнишь

Легкое потрескивание, которое издает ее лодыжка, когда Тасс поднимается по лестнице лицея, как память о ночном падении и воде.

Изогнутых рыб силуэты – цветы подводного царства

Вечером в квартире ей кажется, что золотые глаза Жирного улавливают ожившего в ней старого предка. Уже несколько недель он не запрыгивает к ней на колени.

Во мраке светлели прибрежные горы

На пустынной земле, где никто не живет

Она не ответила ни на одно из тех сообщений, что все лето посылал ей Шенонсо. Бодрые приглашения довольно быстро сменились беспокойством, беспокойство – еще быстрее – оскорблениями, а потом и они прекратились, уступив нарочитой сухости, хотя гнев еще прорывался.

Ночь морем была,

И все реки вливались в нее

Однажды мартовским днем она идет к своей машине, беседуя с месье Эмманюэлем о созыве дисциплинарного совета по поводу одного из школьников. Снова осиное гнездо, остракизм ученику, которого никто не понимает. Мимо пробегают или идут навстречу, еле волоча ноги, компании подростков. Они заедают глотки пива снеками, а при виде двух взрослых ругательства переходят во взрывы удивленного смеха. Жара стоит еще сильная, асфальт стоянки слегка плавится под подошвами туфель Тасс, и каждый ее шаг сопровождается легким шипением, когда каблук отрывается от вязкой черноты.

Она останавливается, завидев в конце стоянки знакомый силуэт, прислонившийся к раскаленной ограде, в густых взъерошенных волосах играет солнце. В НВБ есть что-то от бюльбюля с красной грудкой, Тасс не заметила этого в хижине, но сейчас сходство очевидно. Когда группа подростков подходит слишком близко, НВБ нервно встряхивается, пугая их, и они уходят. Месье Эмманюэль тоже заметил ее.

– Смотри-ка,– говорит он, от удивления слегка цокнув языком,– это малышка…

В глазах его сквозит что-то потерянное, почти паническое.

– Малышка… Да как же ее звали?

Он поворачивается к Тасс, чтобы та помогла ему ответить, но Тасс не знает, под каким именем месье Эмманюэль мог знать НВБ. Директор хмурит брови, протирает глаза. Невыносимо забывать учеников, это можно понять, но это невыносимо. И тут его лицо озаряется:

– Малышка Маги.

Тасс с трудом сдерживает улыбку, таким несуразным ей кажется имя – оно совсем не подходит высокой фигуре НВБ и ее царственному облику. Месье Эмманюэль робко поднимает руку в сторону НВБ, но она, будто не заметив его, кричит Тасс: «Открой машину». Как только дверцы разблокируются, она устраивается внутри. Директор смотрит, как она скрывается, руку он так и не опустил.

– Она была вашей ученицей? – спрашивает Тасс.

– В другом лицее, да, когда я еще преподавал.

Оба смотрят на закрытую машину. В салоне, должно быть, невыносимо душно. НВБ, однако, остается внутри. Все знают всех на Большой земле, думает Тасс с внезапной усталостью, все мы таскаем из одного места в другое наши секреты полишинеля, но сталкиваемся друг с другом, и везде найдется кто-то, кому ведом кусок нашей жизни, который хотелось бы оставить далеко позади.

– Что произошло? – спрашивает она.

– О, это была целая история,– бормочет директор, предусмотрительно не сводя глаз с машины.– Потому что у нее родился ребенок, то ли в предпоследнем классе, то ли в выпускном. У ребенка не было отца, и ей пришлось бы отдать его на усыновление, чтобы у него был отцовский клан. Вы знаете, как это бывает у нас. У каждого ребенка должно быть два клана, он кровь своей матери и наследник своего отца. Женщина дает ему жизненную силу, но социальный статус дает мужчина.

Тасс чувствует, что сейчас начнется лекция о структуре родственных связей в канакском обществе. Она возвращает его к теме:

– А… Маги?

– Да. Она всегда была упряма и не хотела отдавать своего ребенка, не хотела даже, чтобы ее клан растил его вместе с ней. Она говорила, что может быть и отцом, и матерью. Были жестокие ссоры. Старцы считали, что она строит из себя европейку, и что это такое, скажите на милость, «мать-одиночка»? Этого не может быть, никто никогда не одинок, особенно когда речь идет о родстве, это же об узах, это о месте. Я не говорю, что согласен. Я говорю, что они были правы, считая, что ребенок вне племени – все равно что бесхозный кусок, и это могло стать проблемой, хотя и не обязательно должно было стать проблемой. Маги ушла из племени, и из лицея тоже ушла. Очень жаль, да, потому что она была блестящей ученицей и потеряла слишком много сразу.

Он смотрит на закрытую машину с нежностью, как будто видит в зеркальце заднего вида или в дверцах лицо девочки-подростка, и повторяет:

– Малышка Маги.

Его глаза подернуты влагой. Впервые ему как будто кажется, что галстук его душит, перестав быть его частью.

Тасс садится в машину на пассажирское сиденье, потому что НВБ уселась за руль. Когда она поворачивает ключ в замке зажигания, звук радиопередачи с треском вырывается из громкоговорителей:

«Да, я только хочу сказать, это не объявление, просто сказать, конура, конура моей собаки, которую я сам сделал, из листового железа двух цветов, мне наконец удалось ее продать, так что спасибо за вашу работу, доброго дня всем на радио и доброго вечера всей Каледонии, что еще, ну…»

НВБ резким движением выключает звук. Часть пути они едут молча.

– Я хотела тебя предупредить: они вернутся в лицей, близнецы. Они так решили. Для них снова наступает время учебы.

Тасс сначала улыбается, радуясь, что Селестена и Пенелопу не полностью поглотило лето. Но когда машина оставляет справа высокие серые силуэты башен Мажента, на языке ужасный вопрос. Она несколько раз поворачивается к НВБ, ничего не может прочесть на ее лице и решается спросить пересохшим ртом:

– Но это значит, что они вернутся жить к дяде, да?

НВБ бросает на нее яростный взгляд.

– Ни за что на свете.

Она входит в такой крутой поворот, что правая шина трется о бордюр тротуара. Выругавшись, переключает скорость.

– Они поселились у ДоУс,– говорит она наконец.– До нее ближе отсюда, чем до моего дома. И потом, в сущности, это дети из квартиры.

Со скептической ухмылкой она добавляет, что надеется на понимание жизненных циклов в лицее, и, стало быть, учебное заведение примет их обратно как ни в чем не бывало.

– Пусть даже они не успели к началу занятий. Это их дела. То, что произошло вне школы, не касается ни директора, ни учителей, ни даже других учеников.

Тасс отвечает, что сделает все, чтобы их приняли. Договорится с месье Эмманюэлем записать их на текущий год. При упоминании директора НВБ слегка передергивает плечами.

– Я говорила с ним,– робко начинает Тасс.

НВБ игнорирует замечание, играя ручкой окна. Стекло опускается и поднимается с трудом между толстыми слоями резины. Тасс предпочла бы, чтобы НВБ сосредоточилась на дороге. Ей совсем не улыбается остаться с четырьмя лысыми колесами. И все же она продолжает:

– Я знаю, почему ты помогла Пенелопе.

Ви-и-и-и, вр-р-р, скрипит окно под давлением пальцев НВБ.

– Ты пережила то же самое.

Стекло замирает.

– Ты дура,– отвечает НВБ почти весело.– Думаешь, мы все одинаковые?

– Да иди ты! – говорит Тасс.

Ответ удивляет ее саму. Два месяца назад, в хижине, она ни за что не смогла бы говорить с ней так. Ей думается, что авторитет НВБ блекнет в таком банальном антураже, как вечерняя пробка в Нумеа. Теперь Тасс видит перед собой женщину, немного моложе ее, которая села за руль ее машины и ведет ее плохо. Так она говорила бы с Лори, так отбрила бы Джу. НВБ смеется. Она, видно, не привыкла, чтобы к ней обращались таким тоном, ее это забавляет.

– У моего ребенка был отец,– говорит она.– Настоящий отец. Красивый и ласковый, с большими глазами, как у оленя ночью. Я хотела его, хотела носить его ребенка, это совсем другое дело.

– И что с ним случилось?

– Ничего,– удивленно говорит НВБ.– Просто у меня все прошло, желание, любовь. Когда ты так молода, можешь сто раз измениться, сердце ведь непостоянно.

Она задумывается на несколько секунд и заключает:

– Тяжело долго любить мужчину. Легко всегда любить ребенка.

Через несколько минут НВБ останавливается у дома Тасс, протягивает ей ключ и выходит из машины, не попрощавшись. Она удаляется большими шагами, и толстовка с капюшоном развевается за ней как накидка.

Только в квартире до Тасс доходит, что по пути она не давала ей своего адреса. НВБ знает, где она живет, НВБ уже была здесь. Тасс вспоминает спирали слов в ночь циклона, и один из трех голосов произносит: нарушать сон, вносить маленький хаос. Когда она подносит пульт к кондиционеру и прохладный воздух овевает ей лицо, ее разбирает тихий смех. Так вот оно, простое объяснение загадочности ее бессонниц. Матрас хранил память о другой матрице, не ее, а куда более сильной и гневной, и в этой выемке ей невозможно было спать.

Матрас давал ей понять, что она не дома, когда она была дома.

МПТИ ПБДТ – выводит она кончиком пальца на кухонном столе.