На следующий день после телефонного разговора с Ириной я отправилась в самый модный бутик Масвелл-Хилла. Я долго выбирала подарок, а Стелла устроилась с книгой в уголке. Мой взгляд остановился на дорогом мягком пледе из серой переработанной шерсти. Я взяла его, но потом, засомневавшись, вернула на полку и выбрала вариант побольше.

Я отвезла дочь к своей подруге Шери – ее девятилетний сын Зак ходил в ту же начальную школу, что и Стелла. Он учился на класс старше, но часто саботировал занятия и оставался дома. Зак обожал химию, очень любил делать слаймы, но, чтобы почистить зубы, ему требовалась подробная инструкция из тринадцати пунктов. Когда мы с Шери виделись, никто не ждал от детей привычных игр и забав. Стелла погружалась в толстенную книгу, а Зак, как алхимик, замешивал в мисках неньютоновские жидкости.

После я направилась к дому Ирины и Бланки. Боль внизу живота старалась не замечать – это голод, убеждала я себя, или просто нервы.

Акопяны занимали нижний этаж одного из «рядных домов»[3]. В двух улицах от них грохотала Северная кольцевая дорога, а под окнами тихо умирало сливовое дерево, сбрасывая темно-красную листву.

Я вздрогнула, увидев за окном Ирину, такую блеклую и неподвижную, что можно было и вовсе ее не заметить. На ней был серый кардиган, а седеющие волосы были стянуты в строгий пучок. Она сидела в большом кресле и смотрела в пустоту.

Я подняла руку, но Ирина не шелохнулась. И все же мне было ясно, что она меня заметила. Ничего не оставалось, кроме как подойти к ее дому поближе. Я нерешительно помахала ей. Она поднялась и уставилась на меня сквозь стекло.

Потом, тяжело ступая, скрылась в глубине дома, а я осталась ждать. Долгое время ничего не происходило. Я уже подумала, что она попросту не желает никого видеть, но тут дверь все же открылась. У Ирины была оливковая кожа и круглые щеки, как у Бланки. На обветренном лице – печать неизбывной боли и невыносимого отчаяния. На миг мне захотелось развернуться и убежать, но я чувствовала, что обязана во всем разобраться и принести извинения, если понадобится.

– Я Шарлотта, мама Стеллы. Хотела сказать, что очень вам соболезную, и…

Ирина смотрела на меня так, будто вот-вот засыпет упреками, мол, как ты вообще посмела сюда заявиться?! Наш разговор по телефону закончился на крайне враждебной ноте.

Но вместо этого она просто распахнула дверь и стала ждать.

Внутри меня все сжалось. Если мне суждено потерять и этого ребенка, думала я, пусть это случится где угодно, но только не здесь, в чужом доме. Я заметила, что под кардиганом у Ирины не светлая юбка, как мне сперва показалось, а ночнушка и застегнут он не на те пуговицы. Она была живым воплощением катастрофы, и я не могла уйти, не могла бросить ее в такой беде.

Крошечная мрачная гостиная была вся заставлена массивной мебелью – слишком громоздкой для такого тесного пространства. Все поверхности были покрыты вышитыми скатертями и кружевными салфетками, а на полках теснились расписные статуэтки, куклы и деревянные фигурки животных. Я протянула Ирине плед, перевязанный серой шелковой лентой. Его минималистичная роскошь казалась здесь чуждой и неуместной, и потому мой подарок выглядел блеклым и сугубо практичным. Ирина кивнула, но не взяла плед.

На комоде в серебристой рамке стояла черно-белая фотография юной Бланки. На вид ей было лет восемнадцать, и улыбалась она как-то слабо, неискренне. Мне вдруг стало грустно. И почему ей никто не подсказал, что на фото лучше улыбаться широко и беззаботно, как участники шоу «Танцы со звездами»? Тогда ты сойдешь за счастливую. Никто и не заметит притворства.

Ирина убрала с дивана спицы и спутанные клубки пряжи.

– Я сделать чай, – сказала она и, слегка пошатываясь, ушла на кухню. Я огляделась в поисках места, куда можно положить плед. Над диваном висела икона какого-то святого с разочарованным лицом. Ноющая боль в животе стала острее, и я осторожно опустилась на диван, не выпуская из рук пледа. Я все пыталась вспомнить, какой была боль, предшествовавшая трем моим выкидышам. В прошлый раз все случилось на пятнадцатой неделе беременности. А сейчас у меня четырнадцатая неделя и пятый день.

– Ты любить варенье? – крикнула с кухни Ирина.

– Да, любое подойдет, – ответила я.

Я думала, что Ирина начнет меня обвинять, а я в ответ слезно попрошу прощения и уйду с чувством выполненного долга. Но ее гостеприимство сбивало с толку и слегка пугало. Казалось, она все спланировала и будет держать меня здесь, пока я не потеряю ребенка прямо на ее велюровом диване. Холодный пот выступил у меня на груди.

А может, ей нужны теплые воспоминания о Бланке? Я судорожно стала рыться в памяти.

Ирина вернулась с подносом, на котором позвякивали чашки с золотым ободком, чайник с цветочным узором и блюдце с вареньем. Она села рядом со мной, почти вплотную, и я вдруг заметила, что прижимаю плед к животу. Ирина протянула мне тарелку с маленькими слоеными пирожными.

– Бланка их обожать.

Я отдала ей плед и положила одну слойку себе на тарелку.

– Очень вкусно, – похвалила я, хотя на самом деле мне кусок не лез в горло. Я скрестила ноги и сжала бедра, надеясь, что все еще обойдется. В доме висел густой запах масла и каких-то пряностей – наверное, корицы. Ирина наблюдала за мной. Только тогда я заметила, что рефлекторно положила одну руку на живот, а второй зажимаю себе рот.

– Тошнить? – мягко спросила Ирина. Я кивнула, и она добавила:

– С Бланкой меня тоже тошнить весь день.

И как она обо всем догадалась? Живота ведь еще совсем не видно! Ирина уловила мое удивление.

– Здесь я медсестра в хоспис, но в свой страна я акушерка. Беременные женщины все чуять, – пояснила она и наморщила нос. – Как собаки. – Ирина легонько коснулась моего колена. – Но раз пахнуть плохо, это хорошо. Значит, малыш здоров, – она поджала губы в подобии улыбки.

Так значит, у нее нет ко мне ненависти. Я с облегчением выдохнула, и боль в животе тоже начала отпускать. Я не сделала Бланке ничего плохого. А повышенная чувствительность к запахам и правда является одним из симптомов беременности. Во мне проснулась надежда, а на глаза навернулись слезы.

– Простите меня… мне так жаль, – мой голос дрогнул.

Ирина кивнула. Казалось, мои слезы внушили ей глубокое удовлетворение.

– Не надо извиняться. Это ты меня извинять, что не сообщить тебе, когда Бланка умирать. Три дня не могу говорить ни с один человек.

Конечно. Ее суровость в телефонном разговоре объяснялась болью утраты. Она потеряла единственного ребенка, ее мир рухнул. Какая же я эгоистка, раз решила, что ее страдания хоть как-то связаны со мной!

Но если Ирина вовсе не проклинала Стеллу, что она тогда имела в виду? «Она утонуть». И тут до меня дошло.

– Бланка утонуть… то есть утонула? – спросила я как можно мягче.

Ирина едва заметно кивнула.

– Мы уехать из дома в Армения. Там мы беженцы. Часто мы мыться только из ведро. И вот мы переехать сюда. Бланка очень полюбить горячий ванна.

– Это случилось в ванной? – переспросила я. Просто в голове не укладывалось. При мне Бланка ни разу даже стакана воды не выпила, а теперь выясняется, что она любила подолгу нежиться в ванне. Как там вообще можно утонуть?

Ирина поднялась.

– Я показать тебе.

Что она собиралась мне показать? Хотя боль в животе почти прошла, тошнота никуда не делась. Ирина взяла меня за руку. Ее хватка оказалась на удивление крепкой. Я вдруг поняла, что она гораздо моложе, чем я думала, – возможно, ей еще не было и шестидесяти. Она провела меня через кухню на задний двор – маленький, выложенный бетонной плиткой и почти пустой, если не считать пластикового стола. Ирина указала на узкую калитку в заборе, ведущую в соседний сад. Я замешкалась.

– Соседи не против. Они не дома, – бойко сообщила Ирина. Соседский сад был оформлен со вкусом и не требовал особого ухода: тут росли яркие суккуленты в горшках, присыпанных сверху щепой. Ирина указала на пластиковое джакузи со снятой крышкой.

Я ахнула.

– Здесь?

Ирина встала у джакузи.

– На прошлый неделя соседи уезжать отдыхать, и Бланка присматривать за домом. Бланка хотеть искупаться. Но она сидеть в воде слишком долго, и я не знать об этом, а у нее болячка. Тут.

Она приложила руку к груди и на мгновение замолчала.

– Она в обморок и уйти под воду.

Недиагностированное сердечное заболевание. Бедная Бланка. Вот откуда ее вечная вялость. Иногда на лестнице у нее начиналась одышка. Я списывала это на лишний вес. Как же мне теперь было стыдно за это. Я не понимала, что с ней на самом деле, и даже осуждала за то, что она не занимается спортом.

Ирина поднялась на две ступеньки, которые вели к джакузи, и жестом пригласила меня заглянуть внутрь. Я замялась. Странно, что она не сторонится места, где погиб ее ребенок. Разве это нормально? Хотя у меня не было такого страшного опыта. Может, так Ирина пыталась почтить память дочери. На дрожащих ногах я поднялась по ступенькам. Собравшись с духом, заглянула внутрь. Ванну так и не наполнили снова, и передо мной предстал лишь невзрачный белый пластик, от которого едва уловимо пахло хлоркой.

Здесь оборвалась целая жизнь, но ровным счетом ничего не напоминало о случившемся. Бланка хотела понежиться в горячей воде, только и всего, а стала жертвой нелепой случайности, бессмысленной трагедии. Необъяснимой и беспричинной.

Мы вернулись в дом Ирины, и она указала на жестяную банку из-под виноградных листьев, стоявшую на камине.

– Это Бланка, – сказала она.

Я не сразу поняла смысл ее слов.

– Ее прах? – Я растерялась и не понимала, как продолжать разговор. Фразочки вроде «Как здорово» прозвучали бы ужасно. В голове не укладывалось, что человек, который еще недавно жил на этой земле со своими чувствами, желаниями и мечтами, единственный ребенок своей матери, мог уместиться в такой крохотной баночке. Любые реплики казались неуместными, но я чувствовала, что нужно что-то сказать в ответ. На выручку снова пришла «зеркальная» техника. Я торжественно повторила:

– Это Бланка.

Тут у меня пиликнул телефон – пришло сообщение. На экране высветилось: «Все в порядке?» Я пообещала Шери, что вернусь через час. Пора было уходить. Ирина настояла, чтобы я забрала оставшиеся пирожные, и положила их в коробочку с нарисованной тройкой лошадей.

– Спасибо, что прийти, – сказала она, протягивая коробку. – Любимый пирожные Бланки. Для твой малыш.

– Спасибо, – поблагодарила я. Жест Ирины меня тронул. Удивительно, подумала я. У меня есть дочь, а скоро я стану матерью во второй раз. У нас очень даже состоятельная семья. А она все равно настаивает, чтобы я приняла ее подарок.

Теперь Ирина смотрела на меня внимательно, оценивающе.

– Бланка заботиться о твой дочери.

Я опешила. Неужели горе настолько затуманило ее разум, что она забыла, что Бланки больше нет? Но потом поняла: конечно, Ирина имела в виду, что Бланка заботилась о Стелле. Ей просто легче было говорить о дочери так, будто ничего и не изменилось, будто все, что было, продолжается по сей день – и так будет и дальше.

– Да, она прекрасно о ней заботилась, – ответила я, хоть это было не совсем так. В последние недели Бланка стала рассеянной и неряшливой: не убирала грязную посуду со стола, не поднимала фломастеры, раскиданные по полу без колпачков. Но зачем Ирине знать об этом? Пусть думает, что ее дочь была настоящей Мэри Поппинс.

Повинуясь внезапному порыву, я спросила:

– Как думаете, почему она перестала сидеть с моей Стеллой? Она так ничего и не объяснила.

Ирина пожала плечами.

– Она любить Стеллу.

– И Стелла ее любит… любила, – согласилась я. – Почему же она ушла?

Ирина развела руками, как бы говоря: «Кто знает?» Казалось, этот ее жест пропитан вековой мудростью и смирением, всей болью рода человеческого.

Но что-то ведь подтолкнуло Бланку к ее решению.

– Может быть, она хотела чего-то большего? Построить карьеру? – предположила я.

Сложно было представить Бланку в этой роли, но это объяснение казалось самым правдоподобным.

– Карьеру? – на лице Ирины отразилось сомнение.

– А может, нет. Как бы там ни было, я искренне вам соболезную, – сказала я, чувствуя, что пора уходить. Я одарила Ирину сочувствующей улыбкой. Конечно, на душе было тяжело, но чувство вины отступило. Я понимала, что никогда не узнаю, почему Бланка от нас ушла, но мне важно было удостовериться, что это случилось не из-за меня.

Ирина не спешила меня отпускать.

– Муж хотеть назвать ее Роза или Анна, но она такая красавица, она заслуживать особое имя. В детстве такой хороший девочка, – рассказала она. – Я наказывать ее только крестом. Говорить ей прижать нос к крест и стоять так, пока я не разрешить отойти. Бланка такой хороший девочка. И она всегда послушно ждать мой разрешение.

– Крестом? – переспросила я и вздрогнула. Тот крестик на стене нашего дома был начертан примерно на уровне носа Стеллы. Очевидно, моя дочь знала об этом наказании из детства Бланки – потому-то его и нарисовала. Но почему она это скрыла? Раньше Стелла всегда честно сознавалась, когда рисовала на стенах. И если крест действительно был наказанием, то для кого?