Ирина застилает диван и бросает мне полотенце.

– Сначала – душ. Ты вонять, как горный овца, – она кивает на мою руку. – Потом я это починить.

Я совсем забыла о своей ране. После душа Ирина снимает грязную повязку и выбрасывает ее, а потом накладывает свежий бинт. После этого я на пару часов проваливаюсь в тревожный сон на ее велюровом диване. В половине седьмого я просыпаюсь, и она заваривает мне чай. Персонал «Коттеджа» по-прежнему думает, что я сладко сплю в своей палате. Они поймут, что я сбежала, только когда я не спущусь к завтраку. Застегнув до самого подбородка флисовую кофту хозяйки паба, я выхожу к заброшенной железнодорожной линии, которая тянется вдоль нашего сада и теперь служит тропой для бегунов и собачников.

В нашем заборе есть калитка. Если дотянуться до верхушки, можно откинуть засов, который я давно собираюсь починить. Тропа у калитки скользкая от грязи, я оступаюсь и падаю, но тут же поднимаюсь, отряхиваюсь и прохожу внутрь. Сквозь влажную утреннюю серость едва пробивается бледный свет – настоящий рассвет в это время года наступает поздно, не раньше половины девятого, но я все равно прячусь за кустом. Когда-то Пит настоял на том, чтобы задняя стена гостиной была полностью стеклянной. Никаких жалюзи – «они испортят внешний вид». Теперь из-за его дизайнерской прихоти я вижу все, что происходит в доме, как на ладони.

Киа устроилась на краю кухонного острова. Она одета в жилетку и спортивные шорты. Ее пепельные волосы собраны в небрежный пучок. Как мило. Она прервала утреннюю тренировку, чтобы проведать Пита и Стеллу, думаю я, но эта мысль исчезает так же быстро, как приходит, уступая место другой, более пугающей. Я вдруг осознаю всю правду. Она сидит там не просто так, не просто так устроилась своими потными бедрами именно там, где мы готовим. В ее позе читаются наглость и уверенность. Все становится кристально ясным.

Пит, мой Пит. Нет. Этого не может быть.

Я стою в оцепенении, не в силах сдвинуться с места. Вся энергия, которая помогла мне бежать из «Коттеджа», испарилась. У меня нет доказательств, но они мне и не нужны. Я чувствую правду всем своим существом. Есть только одно объяснение ее дерзкой позе, коротким шортам, небрежному пучку. Пробежка тут ни при чем. У них был секс. Киа не просто коллега, с которой Пит делится жизненными трудностями. Она провела ночь у нас дома.

Пит улыбается, принимая от нее лист капусты. Скорее всего, он готовит омлет с тофу и «секретным соусом» – смесью всего, что найдется в холодильнике: в ход идут и соевый соус, и чили, и кунжутное масло. Каждый раз получается вкусно. Он отнесет тарелку Стелле в комнату, а потом сядет завтракать с Киа. Они будут болтать о пользе белка для мышц и о том, как тофу спасает планету. И никого не будет волновать, почему Стелла предпочитает есть в одиночестве.

Я вдруг замечаю Стеллу. Она стоит у окна своей спальни. Взгляд устремлен в сад. Неподвижная, как каменная статуя. Видит ли она меня? Ждет ли чего-то? Или просто наблюдает? С этого ракурса она кажется еще массивнее, еще шире, словно тысячелетний каменный идол, который простоит до конца времен.

Теперь она – ребенок, который устраивает Пита. Ребенок, которого я не понимаю. Что, если я так и не избавлюсь от Бланки? Дрожь пробирает меня до костей. Я могла бы уйти прямо сейчас. Оставить Стеллу ему. Оставить Луну, которая еще не успела ко мне привыкнуть. Еще можно сбежать. Перестать разгадывать, чего хочет Бланка. Просто развернуться, сесть на первый поезд, уехать туда, где никто меня не знает, а потом… но тут полет фантазии обрывается. Я не могу представить жизни без Стеллы. Даже если она никогда не вынырнет из этого мрака, я не смогу ее бросить.

Молоко прибывает, да так обильно, что одежда опять намокает. Пожалуй, стоит покормить Луну, пока я решаю, что делать дальше. Я вызываю такси и к восьми часам добираюсь до больницы. На стойке регистрации забираю ключи и кошелек. Звонит Пит, но я не беру трубку. Пусть общается с моим автоответчиком. Еще два звонка подряд. Потом один за другим приходят сообщения: «Где ты???», «Я волнуюсь за тебя», «Тебя ищут в "Коттедже"», «Пожалуйста, перезвони. Мне нужно знать, что ты в безопасности».

Будь я наивнее, могла бы поверить в эту трогательную заботу. Я не могу заставить себя ответить ему. Не хочется, чтобы персонал «Коттеджа» потратил полдня на поиски, поэтому отправляю им короткое сообщение, чтобы они знали, что со мной все в порядке. Пусть потом сами передадут эту новость Питу.

Я захожу в отделение интенсивной терапии для новорожденных. Луна спит, как обычно. Ее крошечное личико слегка покраснело, будто она задержала дыхание. В палате есть еще несколько матерей, они перешептываются с медсестрами, считают граммы, задают вопросы о выписке. Луна лежит, широко раскинув ручки и ножки. Я открываю инкубатор и нежно касаюсь ее щечки. Она не осознает, насколько хрупка и беззащитна. Как же хочется ее оберегать.

Выйдя из отделения интенсивной терапии, я сажусь на стул в коридоре и пытаюсь выстроить план. На мне все еще белая униформа из «Коттеджа», другой одежды у меня просто нет. Не к кому обратиться, некуда пойти. Может, снять номер в отеле?

«Или позвонить Питу?» – мелькает глупая мысль. И тут меня словно окатывает ледяной водой. Нет.

Телефон снова оживает. Сообщение от Эмми: «Ты как?»

Я фыркаю. Разумеется, Пит подключил ее к поискам. Отвечаю: «Почему спрашиваешь?» Если она начнет интересоваться, где я, все станет ясно. Но вместо этого Эмми пишет: «Нужно срочно поговорить. Про Пита».

«А что с ним?»

«Он кое-что сделал».

«Киа? Я уже знаю».

«Киа?? Кто это вообще? Я про другое. Когда можем встретиться?»

«Я приеду к тебе», – пишу я.

«Только не пугайся беспорядка!» – просит Эмми, хотя ее дом всегда безупречен – ведь он служит фоном для фоток из блога «Икоточка». За сообщением следует подмигивающий смайлик с лицом Санты, и я с удивлением ловлю себя на мысли, что на дворе еще рождественские праздники.

Удивительно, но дома у Эмми и впрямь кавардак. В гостиной на полу валяется скомканная оберточная бумага от рождественских подарков. Эмми, махнув рукой на этот беспорядок, объясняет:

– Девочки были у меня на Рождество. А потом Ник забрал их на День подарков[25]. У меня не осталось сил на уборку.

– Куда он их забрал? – озадаченно спрашиваю я.

Эмми сама на себя не похожа. Мешковатый кардиган, очки вместо контактных линз. Она натягивает рукава на ладони.

– Ты еще не слышала? Мы с Ником разводимся. Он оказался козлом.

– Мне очень жаль… Ты как?

– Знаешь, я уже устала от этого вопроса. Выпить хочешь? – Она ведет меня на кухню. На сушилке – противень с засохшими остатками мяса, а в воздухе висит кисловатый запах. – Прости за вонь, посудомойка сломалась. – До обеда еще далеко, а Эмми уже достает наполовину пустую бутылку вина и машет ею. – Постой, ты же кормишь, да?

– Полбокала не повредит, – я планировала сцедить молоко и как-то передать его Луне, но позже вспомнила, что молокоотсос остался в «Коттедже». – Ты хотела рассказать что-то про Пита.

Эмми наполняет бокалы до краев, и мы усаживаемся за ее кухонный стол. Она отодвигает в сторону розовую пластиковую миску с молоком, в котором плавает соска-пустышка, и коробку хлопьев с единорогом на упаковке.

– Только не осуждай меня, ладно? – просит она.

Я могла бы напомнить ей, как легко она сама осуждала меня раньше – даже выгнала из чата ДНШМХ. Но пусть уже переходит к делу. Молча натягиваю на лицо улыбку.

– Я пойму, если после этого ты больше не захочешь со мной общаться, – говорит она.

Тревожно ерзаю на стуле.

– Продолжай.

Эмми плотнее кутается в кардиган и опускает взгляд на бокал с вином.

– Все случилось, когда у нас с Ником уже все рушилось. Я летела в пропасть. Понимаю, что это не оправдание.

Я осторожно встаю, стряхиваю с сиденья невидимые крошки и сажусь обратно. Мой голос остается ровным.

– Ты и Пит?

Она на секунду зажимает себе рот ладонью, будто пытается удержать слова, но все же признается:

– Пит поцеловал меня. То есть мы поцеловались.

Поразительно, как слабо это меня задевает. Ни боли, ни ярости – только легкий укол, не глубже занозы, цепляющей кожу.

– Когда?

– Сразу после того, как мы сводили девочек в «Коралловый риф».

Я вспоминаю тот день, Эмми с влажными кудрями, ее платье, напоминающее фруктовый лед.

– Значит, ты целовалась с ним у меня дома, – медленно говорю я. – Когда там были девочки. Невероятно.

Эмми ерзает на стуле.

– Они играли. А мы были наверху, в ванной.

Мой взгляд задерживается на коробке хлопьев. Она открыта, и хлопья скоро отсыреют, если их так оставить. Я сворачиваю верх пакета и закрываю коробку.

– Я ужасный человек, – говорит Эмми. – Знаю. И не буду искать себе оправданий.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Могла бы просто оставить в тайне.

– Ты имеешь право знать. Я собиралась рассказать раньше, но решила дать Питу шанс. Сказала ему, что если он не признается до Рождества, это сделаю я.

Я все еще пытаюсь осмыслить ее слова.

– А целовались вы… в моей ванной? Рядом с нашей спальней?

Эмми закрывает глаза и едва заметно кивает. Я подношу бокал к губам и делаю долгий глоток. Как это произошло? Он прижал ее к двери? Потом подхватил на руки, усадил на раковину и поцеловал, а она обвила его ногами? Неужели это и правда случилось в том самом месте, где я каждый вечер снимаю контактные линзы?

Наверное, он чувствовал особое удовольствие, когда проворачивал все это у нас дома. Лапал другую женщину там, где я каждое утро чищу зубы. Позволял чужим голым бедрам касаться той самой поверхности, на которой я режу фрукты для нашего ребенка. Хотел почувствовать тонкую грань между привычной жизнью и запретной.

Комната будто пошатнулась, и прошлое захлестнуло меня волной. Тот поход… Тогда мне впервые почудилось, что он может меня бросить. Я уже давно смирилась с тем, что это была гормональная паранойя. Пит уверял, что отсутствовал лишь сорок пять минут. А мне оставалось только ему верить. Но что, если его не было куда дольше? Кто мог это проверить?

Теперь же что-то всколыхнулось, зашевелилось, и воспоминания начали складываться в иную картину. Память, как вспышка света, выхватила забытые детали. Я ясно помню то утро: тогда я прильнула к его шее, вдохнула запах его волос и уловила что-то странное – они пахли подгоревшими тостами, хотя накануне мы не разжигали костра. А чуть позже я встретила в начале тропы молодую женщину. С той поры я о ней даже не вспоминала. Но теперь вижу ее отчетливо, как будто мой мозг бережно хранил ее образ на случай, если правда все же всплывет. У нее были ухоженное лицо и полноватая фигура, а волосы пепельного оттенка она собрала в хвост. На ней были клетчатые пижамные брюки и футболка с надписью «Университет Санта-Крус». Я не спрашивала, как прошла ее ночь, но она сама вдруг сообщила, что накануне легла спать «очень рано», и я еще подумала: зачем она мне это рассказывает? Я ведь совершенно посторонний человек.

– И проснулась с первыми лучами солнца, – продолжила она. – Видела рассвет. Такая красота, с ума сойти можно.

Потом из леса появился Пит, нагруженный до отказа: он тащил кулер, спальники, палатку. Мы тут же занялись делом – принялись запихивать все это богатство в багажник нашего «Приуса» – увлекательное занятие, не хуже тетриса. Пит даже не взглянул на эту женщину. Но я уловила запах чужого костра на его волосах.

Почему сейчас, спустя столько лет, я помню это так отчетливо? Наверное, уже тогда я что-то заподозрила, но слишком глубоко запрятала сомнения. Не хотела знать правду.

Я сжимаю бокал, даже не заметив, что опустошила его до последней капли. Тогда я была беременна Стеллой. Он изменял мне всю ее жизнь. А знает ли она об этом? Она ведь такая чуткая, такая внимательная к мелочам. Может, Стелла, как и я, одновременно знает и не знает. Возможно, жизнь с таким противоречием для нее оказалась невыносимой. Когда я читала об одержимости, я узнала о так называемых душевных ранах, которые делают человека уязвимым и облегчают духу доступ в тело. Предательство Пита могло стать той самой трещиной, через которую в Стеллу проникло что-то чужое, темное, зловещее.

– Ты его сейчас раздавишь, – предупреждает Эмми, аккуратно убирая мои пальцы с бокала. Рука болит – старая рана, видимо, снова открылась. – Дыши глубже, милая, – она поглаживает мою руку поверх повязки. – Что случилось?

– Это долгая история, – отвечаю я.

– Я принесу тебе воды.

Теперь все кажется ясным как белый день. Телефон – всегда при нем. Велосипедные прогулки по вечерам. Постоянные командировки, даже по выходным. Но он всегда был таким заботливым, таким внимательным: массаж ног, чай по-калифорнийски… Как я могла заподозрить неладное? Мне и в голову не приходило ему не доверять. Только один раз мне в душу закрались сомнения. Это было на Рождество, когда я заметила, что Киа знает о нашей жизни слишком много.

– Мне очень жаль, – говорит Эмми. – Даже не знаю, простишь ли ты меня.

Она поступила плохо, но в ее голосе столько искренности.

– Твоим наказанием будет пожизненное общение с Ником, вам ведь вместе детей воспитывать, – говорю я.

Эмми смеется.

– Мне жаль, что Пит тоже оказался сволочью. Но, знаешь, хоть не так обидно, все-таки я не одна в этом болоте. Что мне для тебя сделать? Чем помочь?

«Ничем», – думаю я. Именно поэтому этот вопрос так легко задать. Он так мало значит. Но тут я думаю: подождите-ка… а ведь я могу попросить помощи. Впервые в жизни. Бланка считала, что не имеет права на такое, потому что я точно откажу. Но я бы ей помогла. А Эмми, возможно, поможет мне.

– Вообще-то, – начинаю я, осторожно подбирая слова, – я бы попросила у тебя что-нибудь из одежды. И мне нужно где-то переночевать.

– Оставайся на сколько нужно, – отвечает Эмми. – Ник забрал детей до конца каникул.

– А молокоотсос у тебя не завалялся?

– Видела его недавно, когда доставала рождественские украшения, – отвечает Эмми. – Понятия не имею, зачем я его вообще оставила. Наверное, думала, что заведу с этим придурком третьего ребенка. Хорошо, что обошлось. – Внезапно ее лицо меняется: рот перекашивается, на глаза наворачиваются слезы. Эмми прикрывает лицо рукой.

Я замолкаю, не зная, как поступить. Мы с ней не настолько близки, чтобы я могла ее обнять. А она, наверное, и так по горло сыта вопросами, все ли с ней в порядке. И тут мне приходит в голову одна мысль.

– С тобой что-то не так, – говорю я.

Она смотрит на меня – глаза красные, влажные, полные удивления.

– Что?

– Вот что должны говорить люди. «Ты в порядке?» – это неправильный вопрос. Лучше сказать: «С тобой что-то не так. Я это вижу и признаю».

На ее лице медленно появляется слабая улыбка.

– С тобой тоже что-то не так, Шарлотта.

– И это еще мягко сказано, – отвечаю я.

Я долго стою под душем. Эмми приносит мне легинсы и полосатое платье-свитер. Я сцеживаю молоко, убираю его в морозильник, потом съедаю один из ее безглютеновых пирогов с мясной начинкой. И звоню Ирине.

– Опять ты, – говорит она уставшим голосом. – Я смотреть за твоя Стелла много недель, помогать тебе рожать, ехать посреди ночи, чтобы забрать тебя из сумасшедший отель. Теперь ты снова просить помогать.

– Да, но на этот раз речь не обо мне. А о Бланке.

– Она мертва, – отрезает Ирина. – Что нового ты мне говорить?

– Скорее показать, – отвечаю я.

В итоге Ирина соглашается позвонить Питу. Она просит у него разрешения навестить Стеллу и поздравить ее с новым статусом – ведь теперь она старшая сестра. Пит, разумеется, не возражает: у него есть «дела», а теперь эта фраза может значить все что угодно. Судя по всему, дела эти поважнее, чем поиск пропавшей жены. Ирина обещает прислать мне сообщение, как только Пит уйдет. Это будет сигналом войти в дом через задние ворота.