Приходит сообщение от Пита: «Дети кушают хорошо. Сегодня утром первым делом проведал Луну, теперь Стелла просится поплавать». Я тут же отвечаю: «НЕ веди Стеллу на плавание! Я готова выписаться, как и договаривались. Когда сможешь меня забрать?» Три точки на дисплее – значит, он печатает ответ, но сообщение так и не приходит. Я звоню, но Пит не берет трубку. Оставляю голосовое сообщение, умоляя приехать и забрать меня немедленно. Набираю его номер снова и снова – безрезультатно. Сцеживаю молоко для Луны, но из груди вытекает лишь несколько капель молозива. Возможно, из-за стресса у меня вообще пропадет молоко, но сейчас это не главное. Есть вещи поважнее. Я направляюсь к доктору Бофор.

Сегодня она выглядит более собранной: никакого пончо, темные шерстяные брюки строгого покроя и мягкий кремовый свитер, волосы собраны и заколоты крабиком. Пластыря со свинкой Пеппой больше нет. Я читаю ей последнее сообщение от Пита.

– Он хорошо присматривает за вашими детьми, – подмечает доктор Бофор.

Я мотаю головой.

– Он меня не слушает! Не воспринимает мои слова всерьез. Стелле нельзя находиться рядом с водой! Как он вообще мог согласиться на это? Она уже однажды пыталась утопиться.

– В ванне? – уточняет доктор Бофор. – Вы рассказывали. Не уверена, что это вообще возможно. Нужно очень постараться.

– Именно, – отвечаю я. – У Бланки старания хватит на троих.

Но по ее глазам я понимаю: даже после того, как я ей все рассказала, она полна скепсиса.

Я сжимаю пульсирующую болью руку.

– Вчера вы сказали, что знаете людей, которые встречались с умершими, и не считаете их безумцами. Вы сами видели свою покойную мать. Почему же тогда вы мне не верите?

Доктор Бофор удивленно смотрит на меня.

– Да, я действительно видела свою мать. Очень четко. Но, боюсь, вы меня неправильно поняли. Это было что-то вроде сновидения наяву. Это настолько распространенное явление, что у него даже есть научный термин – гипнагогическая[24] галлюцинация. Моя мысль заключалась в том, что скорбящие люди могут переживать крайне яркие видения. Горе иногда творит с нашим разумом поразительные вещи.

И вот в этот момент я понимаю, что не смогу ее убедить. Я ошиблась в ней вчера. Даже если выложить все доказательства, люди просто не поверят в то, что идет вразрез с их самыми твердыми убеждениями, ведь они свято верят, что смерть – это конец, а душа не может вырваться за пределы тела.

– Вы родили всего пять дней назад, – напоминает доктор Бофор. – Гормоны оказывают очень сильное влияние на мозг. Они способны искажать восприятие реальности.

– Мы уже это обсуждали, разве нет? Да, у матерей есть гормоны, но у нас есть и инстинкты. Мы знаем, когда нашим детям угрожает опасность. Это вшито в нас природой.

Доктор молчит. Если бы у нее были дети, их фотографии стояли бы на рабочем столе или висели на стене.

– Вы сама-то – мать? – неожиданно спрашиваю я.

Она собирается что-то сказать, но я перебиваю:

– Если вы собираетесь ответить вопросом на вопрос, лучше промолчите. – Мой взгляд падает на уродливую вазу с чертополохом. – Просто скажите, кто это сделал?

– Пациент, – отвечает она.

Теперь я абсолютно уверена: детей у нее нет. Она ничего не понимает. Неудивительно, что ее полки ломятся от книг о материнстве, – у нее нет личного опыта.

Я вспоминаю, о чем говорила с Шери: рука матери никогда не ошибается. Я всегда знаю, есть ли у Стеллы температура, мне достаточно на нее посмотреть или коснуться лба. И сейчас интуиция кричит мне, что моя дочь в опасности.

В груди покалывает: пришло молоко. Я скрещиваю руки на белой футболке.

– А что будет, если я просто встану и уйду?

Доктор Бофор смотрит на меня с явным разочарованием.

– Это будет нарушением медицинских рекомендаций. Мы обязаны уведомить о таком вашего мужа. Возможно, придется инициировать разбирательство, чтобы убедиться, что вы не представляете опасности – ни для себя, ни для окружающих.

– Разбирательство?

Она вздыхает.

– Ваш муж может добиться вашей принудительной госпитализации в психиатрическую больницу, даже если вы будете против.

– Он не способен на такое! – возражаю я. – Он любит меня. – Но в глубине души уже давно поселились сомнения. Кто меня сюда поместил, разве не он? Пит обещал заботиться о Стелле, но сейчас везет ее туда, где опасно. Он уверял, что я смогу вернуться домой через два дня, а теперь даже не берет трубку.

Я беру мраморное яйцо и взвешиваю его в руке. Доктор Бофор невольно подается назад. Ее кабинет находится на первом этаже. Теоретически я могла бы открыть окно, перелезть через подоконник и сбежать. Бофор следит за каждым моим движением, ее пальцы крепко вцепились в подлокотники кресла.

Хорошо, я сбегу, но что мне это даст? Скорее всего, за мной погонится парочка санитаров со смирительной рубашкой наготове. А если я даже и скроюсь, они предупредят Пита, и он спрячет Стеллу так, что я ее больше не найду. Нет, нужно уйти тихо и незаметно, так, чтобы никто ничего не заподозрил. Для этого придется проявить хитрость и изобразить покорность.

Я аккуратно кладу яйцо обратно, сажусь на место. Доктор Бофор облегченно выдыхает. Я ошиблась, полагая, что у нее есть дети. Но в чем я оказалась права – так это в том, что она новичок в своем деле. Опытный психотерапевт знал бы, что матери, разлученные с детьми, могут и яйцом в тебя швырнуть, и не оставил бы в зоне досягаемости пациента чашу с метательными снарядами.

– Возможно, я и правда плохо различаю, что реально, а что нет, – соглашаюсь я. – Слишком много всего навалилось. Я только что родила. Меньше года прошло со смерти моей матери. Мне надо бы отдохнуть и все как следует осмыслить, а не сходить с ума от тревоги за Стеллу. – Это была почти дословная цитата с одного из предыдущих сеансов, но Бофор сияет так, будто я сказала нечто гениальное.

– Это огромный шаг вперед, – одобрительно произносит она.

Позже я иду на занятие по йоге, а остальное время провожу в своей палате, у окна. В конце концов приходит сообщение от Пита: «Не смогу приехать сегодня. Созвонимся завтра?»

«Отлично!!! Чувствую себя намного лучше!» – пишу я в ответ и добавляю несколько сердечек и смайлик в позе лотоса.

За ужином я сижу в столовой с другими матерями – нас около десяти человек, включая Келли, жизнерадостную девушку, явно приставленную к нам в качестве надзирателя. Наши белые пижамы смотрятся нелепо на фоне георгианской столовой с мраморным камином и старинным потолком, украшенным лепниной. Мы сами накладываем себе еду со шведского стола: салат из капусты с гранатовыми зернами, киноа с запеченными овощами.

Некоторые мамы приехали в «Коттедж» со своими малышами. Эти младенцы сейчас в своих кроватках – их нельзя брать на ужин. Мамы из этой группы сбиваются в кружок на одном конце стола и оживленно обсуждают график сна и трудности с грудным вскармливанием. Те же, кто приехал без детей, ковыряются в тарелках. Мы – граждане второго сорта, те, кому нельзя доверить даже собственных отпрысков. Здесь же и женщина из гостиной, которую я мысленно окрестила Мисс Потрескавшиеся Руки. Она снова яростно рассказывает, как ее муж подвергает близнецов смертельной опасности своим халатным отношением к гигиене.

Вчера ее слова звучали как бред сумасшедшей. Но теперь я слушаю и думаю: а ведь она не безумнее большинства матерей, которых я знаю. Все мамы чего-то боятся. Эмми трясется, что Лулу потрогает мертвую птицу или съест что-то не то. Каждая мать сходит с ума, но у каждой это проявляется по-своему.

Иногда я завидую другим матерям. Они живут проще. Им достаточно просто перестать душить детей заботой. Пусть Лулу попробует торт с глютеном и поймет, что иногда удовольствие важнее строгих правил. А маме с потрескавшейся кожей нужно просто бороться с навязчивой привычкой мыть руки каждые пять минут. Пусть ее мальчишки копаются в песке, простужаются, пусть едят тост, поднятый с пола, даже если он упал джемом вниз. Ее дети не сломаются – они станут крепче, и скоро она это поймет.

Обещаю себе: если удастся спасти Стеллу, я перестану нарезать ей фрукты аккуратными кусочками. Пусть идет на групповые занятия по плаванию, даже если там шумно. Пусть встречает трудности, пусть учится справляться. Я не стану ограждать ее от обычных жизненных сложностей.

Но угроза, которая нависла над ней сейчас, – не та, от которой можно просто отвернуться. Она не справится с ней в одиночку.

Я поднимаюсь в свою комнату. Ко мне стучится Келли и спрашивает, не нужно ли чего-нибудь.

– Я, наверное, уже лягу, – отвечаю я с нарочитым зевком.

– Правда? Еще только половина восьмого, – она удивленно хмурится.

Я расплываюсь в улыбке, такой убедительной, что легко можно на нее купиться. Главное, чтобы Келли оставила меня в покое.

– Видимо, я еще не до конца восстановилась после родов.

– Может, немного молока перед сном? – предлагает она.

– И сказку на ночь прочтете?

Она вежливо смеется.

– Нет-нет, молоко не простое, не в бутылочке! «Золотое», с куркумой и медом. Я сама его пью каждый вечер.

– Чудесно, – говорю я. Только куркумы мне сейчас не хватало.

Келли приносит кружку, а я спрашиваю, увижу ли ее до утра. «Если мне вдруг что-то понадобится», – добавляю я, чтобы не вызвать подозрений.

– Не переживайте, моя хорошая. Я загляну в девять, принесу аромалампы для всех. С валерианой и эфирными маслами для крепкого сна.

Перевод: я проверю, не пытается ли кто-то из мам покончить с собой.

– Могу забрать ее сейчас, – предлагаю я. – К девяти я буду спать мертвецким сном.

Лицо Келли озаряет улыбка.

– Одной палатой меньше обходить, – заключает она и вскоре возвращается с керамической аромалампой и спичками для маленькой свечи.

Как только я остаюсь одна, сразу начинаю действовать. Декоративные подушки отправляются под одеяло – пусть создадут иллюзию, что тут кто-то спит. Распахиваю окно. На улице морозная тьма. Моя комната находится на втором этаже, но снаружи по решетке вьется глициния. В брюках, которые здесь выдают, нет карманов, поэтому телефон приходится держать в руках.

Я провожу пальцами по кашемировому пледу, перекинутому через спинку стула у окна, и мечтаю завернуться в него, как в кокон. Сердце гулко стучит от страха. Даже спустя два дня тело еще не оправилось от родов, но я заставляю себя вдохнуть холодный воздух. Он бодрит. Перекидываю ногу через подоконник, осторожно нащупывая точку опоры на решетке.

Зимой глициния почти голая, остались только сухие стебли и толстый ствол. Ставлю одну ногу на ствол, а другую на решетку, стараясь не перенапрягать хлипкую конструкцию. Нащупываю следующую точку опоры. Держусь за глицинию. Швы ужасно болят. Цепляюсь за ветки и замираю, боясь, что они сейчас разойдутся и мои внутренности вывалятся наружу. Но боль постепенно утихает. В подушечку большого пальца впивается заноза. Я чувствую ее, но она не болит.

Еще один шаг – и ветка под ногой ломается, и я соскальзываю. Обдираю кожу на предплечье и падаю вниз. Приземляюсь на гравий. Ноги подгибаются, телефон отлетает в сторону. Какое-то время я лежу неподвижно, чувствуя под щекой холодные камни, а потом слышу шаги. Вскакиваю и прижимаюсь к стене. Все тело дрожит, но я заставляю себя подняться. Лодыжка болит, но ходить можно. Всего лишь легкое растяжение. Входная дверь открывается. Кто-то выходит в ночь, останавливается, вздыхает и возвращается в дом.

Я стряхиваю гравий с подбородка. Мне повезло: при свете луны дорогу хорошо видно. Чудом нахожу телефон. Экран треснул, он сперва включается, а потом сразу гаснет. Наверное, из-за холода. Я прячу его под бюстгальтер для кормления, чтобы согреть. Нужно найти место, где его можно зарядить. По подъездной дорожке иду к воротам, размахивая руками, чтобы разогнать кровь. Дыхание превращается в облачко пара. До ворот всего четверть мили, но они закрыты.

Можно было бы попытаться найти кого-нибудь и потребовать, чтобы мне открыли, но тогда, конечно, вызовут Пита, и мой план тут же рухнет. А может, попытаться перелезть через каменную стену? Но она футов восемь высотой, а с моей растянутой лодыжкой и перебинтованной правой рукой рисковать особенно глупо.

А в сторожке кто-нибудь есть? С виду она пустая. Наверное, ворота открываются дистанционно. Я заперта, этот путь отрезан. Остается только идти вдоль стены в поисках места, где можно перелезть через нее.

Вдруг раздается шум двигателя. Впереди появляется автомобиль, медленно подъезжает к воротам, и я вдруг понимаю, что нужно делать. Подхожу как можно ближе к воротам и прячусь за голым кустом. Вряд ли он меня спасет, если свет фар устремится в мою сторону. Сердце стучит так, что его наверняка слышно даже водителю. Я вся съежилась, как испуганный кролик. Не потому ли нас тут заставляют носить белое? Чтобы было легче заметить беглеца?

Как только машина заезжает во двор, я тенью юркаю в ворота, пока они не успели захлопнуться. Кеды без шнурков так и норовят слететь с ног. Сейчас все нормальные люди сидят по домам, доедают угощения с праздничного стола, смотрят рождественские передачи по телевизору. И только я стою посреди темной дороги. Рубашка вся мокрая от молока. Я дрожу от холода и от собственного бессилия и не знаю, что делать дальше. Внезапно передо мной пробегает лиса – ее тень скользит по дороге, растворяясь в темноте. Она не обращает на меня внимания, у нее свои дела, куда важнее моей драмы. Но ее вид подбадривает меня и внушает надежду: если она справляется, то и я смогу. Пора в путь. Налево или направо? Налево. Я пускаюсь бегом, чтобы разогреть тело, хотя ноги совсем слабые и едва слушаются.

Дорога ведет на небольшой холм, а потом петляет между домами. На миг появляется мысль постучаться в один из них, но если здесь есть деревня, значит и паб имеется. А в пабе придумать, что сказать, проще, чем перед чужой дверью. К счастью, я быстро его нахожу. Называется он «Заяц и гончие». Он обслуживает совсем небольшой жилой район. А вдруг он закрыт? Все-таки и время позднее, и праздники. Но нет, огни горят. Перед входом пытаюсь привести себя в порядок: приглаживаю волосы, расправляю плечи. А вот с белой пижамой, обувью без шнурков, отсутствием верхней одежды, обветренными щеками и онемевшими руками ничего не поделаешь.

Внутри тихо. Несколько пожилых пар спокойно выпивают. Каждое мое слово звучит как из рупора. Меня слышат все. Обращаюсь к усталой женщине за барной стойкой.

– Здравствуйте, простите, пожалуйста. Мой телефон разрядился, а мне нужно вызвать такси. Можно воспользоваться вашим? Я заплачу.

Но тут я понимаю, что для оплаты мне нужно приложение в телефоне, который вряд ли включится после падения. Подступает паника: как же я доберусь до Лондона без денег?

Женщина смотрит на меня с подозрением.

– Такси? Куда вам нужно? – Она явно пытается понять, не сбежала ли я из психушки. Справедливые опасения.

Я обнимаю себя руками, пытаясь унять дрожь. У меня нет ни ключей, ни денег и, похоже, совсем не осталось друзей. Как я дошла до жизни такой, что мне даже не к кому обратиться за помощью? Женщина смотрит на меня с тревогой.

– Успокойтесь, вы же вот-вот хлопнетесь в обморок. Я сделаю вам чаю. – Она начинает суетиться за барной стойкой.

Чай придает мне сил. Теперь я знаю, кому позвонить. Пять дней назад я родила, а живот у меня все еще округлый, как будто я на шестом месяце. Кладу руку на него и натягиваю смущенную улыбку.

– Знаете, беременность сделала меня ужасно рассеянной. Совсем уже! Выскочила за молоком и оставила дома ключи, деньги, все на свете. Позвоню маме – она будет хохотать надо мной до слез.

Женщина расслабляется.

– Телефон здесь, милая. Что ж вы без пальто? Совсем замерзли. У меня с первенцем та же история была – вечно все забывала. Даже день недели.

Я до сих пор не знаю, где нахожусь, поэтому прошу женщину написать адрес паба, «чтобы мама могла за мной приехать». Оказывается, я в Суррее. До дома ехать часа два, даже меньше.

Звоню в справочную и узнаю номер Ирины. Она нужна мне так же, как когда-то я ей. Она не стеснялась это показать. И я тоже не буду. Набираю ее номер, и она отвечает, пусть и не сразу.

– Мне нужна ваша помощь. Можете меня забрать?

– Как малышка?

– Она в порядке. Я в Суррее, мне нужно домой.

– Звонить такси.

– У меня нет денег, а телефон разрядился. Я возмещу расходы, как только смогу.

Она недоверчиво фыркает.

– Это не мой работа.

– У меня больше никого нет. Пожалуйста.

– Ладно, я приехать, маленький дурочка, – огрызается она.

– Спасибо, – говорю я, надеясь, что в этом ее «маленькая дурочка» была хоть капля тепла. Женщина за барной стойкой, несомненно, слышала каждое слово нашего разговора. Уверенная, что у меня ужасные отношения с «матерью», она угощает меня арахисом, хотя я его не хочу, и настаивает, чтобы я надела старую флисовую кофту.

– Я в ней мусор выношу.

В тепле мой телефон включается. На экране появляется значок разряженной батареи, и женщина даже дает мне зарядное устройство. Паб закрывается в одиннадцать. Они с мужем идут наверх спать, но разрешают мне остаться и дождаться «маму».

Я начинаю согреваться, но отражение в зеркале туалета возвращает меня в реальность. На меня смотрит женщина с безумными глазами – бледная, изможденная, с раздутым животом. Волосы торчат в разные стороны. На правой руке повязка, а на ней расплывается пятно алого цвета. Наверное, кровь пошла, когда я спускалась по веткам глицинии. Я смачиваю пальцы водой и провожу ими по волосам. Надо держаться.

Ирина выводит меня из полудремы. Оказывается, я уснула на потертой скамье неподалеку от барной стойки.

– Который час?

Она указывает на свои тщательно нарисованные брови.

– Ты думать, это лицо появляться просто так? – Она щелкает пальцами.

– Я не жалуюсь, – спешу оправдаться я. – Спасибо, что приехали за мной.

– Я тебе не шофер, – бурчит она, направляясь к машине, а я послушно иду за ней.

– Спасибо, что приехали, – повторяю я снова.

Дороги почти пусты, но Ирина ведет машину так, будто участвует в гонке без правил. Она игнорирует знаки и жмет на газ при виде светофоров. Когда она пролетает второй перекресток на красный свет, я не выдерживаю.

– У вас в Азербайджане так принято ездить, что ли?

– Конечно, – отвечает она. – Дома мы ездить по обе стороны, в любой направлении, без светофоры. Не успеть увернуться – авария. – Она внезапно убирает руки с руля и громко хлопает в ладоши. Я в панике тянусь к рулю, но она одергивает меня, словно ребенка, лезущего куда не следует, и снова берет управление в свои руки. – Хотя мы ездим не на машинах, только на ослах и телегах. – Я замечаю, как дернулся уголок ее губ, и понимаю, что она шутит. Раньше я такого за ней не замечала. – Мой машина, мой правила. Тебе не нравится – ты идти пешком.

– Просто немного нервничаю, – признаюсь я.

– Я не нервничать, – говорит Ирина. – Тебе надо поесть. Открывать банку под ногами.

Я наклоняюсь, нахожу старую жестяную коробку из-под крекеров и снимаю крышку. Внутри лежат коричневые прямоугольники, похожие на печенье.

– Тер халвасы, – объясняет она. – Хорошо для энергия.

Я откусываю кусочек – он очень сладкий, с привкусом корицы и чего-то цветочного. Сахар ударяет в кровь, мозг просыпается, мысли становятся яснее. Ирина «не нервничает». Может, в этом и есть ее секрет? Вот почему она смогла пережить столько горя и спокойно рассказывать о нем. Вот почему она не сдалась.

Можно любить своего ребенка и не разрушиться после его утраты. А можно любить ребенка и разрушить его самого. Но даже если любовь Ирины изуродовала жизнь Бланки, это недостаточное основание, чтобы свести с собой счеты.

Я открываю на телефоне фотографию страницы из дневника и, спотыкаясь на каждом слове, читаю:

– Yes atum yem ayd mardun. Кажется, это значит «Я ненавижу этого человека», да?

Ирина хмыкает, даже не пытаясь скрыть насмешки над моим произношением. Ее взгляд падает на экран. Не включая поворотников, она резко сворачивает на обочину. Потом молча берет мой телефон и пристально всматривается в изображение.

– Это почерк Бланка. Где ты взять это?

– В комнате Стеллы, – уклончиво отвечаю я. – Там только эта фраза на армянском. «Я ненавижу этого человека». Ее повторили десятки раз.

– Это один перевод, – говорит Ирина. – Можно переводить так: «Я ненавидеть этот мужчина».

Внутри меня что-то холодеет. Это новое обстоятельство сужает круг поиска до одной-единственной фигуры, стоящей в тени.

– Почему дневник Бланка в комната Стеллы? – голос Ирины становится требовательным. – Почему она оставлять его там?

Я вспоминаю хижину в лесу, мужа, запертого в печи, и долгий путь через горы. Если кто и способен поверить в невозможное, так это Ирина.

– Это дневник Стеллы, – отвечаю я. – Но теперь она пишет, как Бланка. По-армянски.

Затаив дыхание, я жду, когда Ирина вынесет приговор, о котором я уже очень давно думаю: Бланка вселилась в Стеллу.

– Может, она видеть почерк Бланки и скопировать, – предполагает Ирина, и в моей душе все обрушивается. – Стелла очень умный девочка. У нее ум острый, как нож. Могла найти армянский в интернет. Зачем – я не знать.

Все рушится. Вновь. Как с доктором Бофор. Я думала, что у меня есть неопровержимые доказательства того, что Бланка завладела Стеллой. Но, как всегда, моих улик недостаточно. И то, что восьмилетний ребенок за ночь освоил сложное письмо, еще ничего не значит, как и чужой почерк в дневнике. Я единственная знаю правду: Стелла одержима. Потому что я ее мать.

Проезжающий мимо грузовик сотрясает машину. Я поспешно включаю аварийные огни, и мы молча слушаем их ритмичное щелканье. Ирина смотрит в зимнюю тьму.

– Кто этот человек, кого она так ненавидеть? – наконец спрашивает она.

– Вот и я гадаю, – отвечаю я, и на душе на мгновение становится легче. Даже если Ирина не понимает всей правды, она все равно может помочь. – Кто он?

И тут меня пронзает страшная мысль: если этот человек причинил Бланке боль, вдруг он навредит и Стелле? Может, Бланка все это время пыталась меня предупредить?

Ирина снова выводит машину на дорогу, а я принимаю решение: нужно поговорить со Стеллой. Точнее, с Бланкой, которая живет в ней. Она не любит давать прямые ответы на прямые вопросы, но, возможно, подарит мне еще одну подсказку.

– Так куда? Домой? – спрашивает Ирина.

– Я не могу туда вернуться. Пит не должен меня видеть.

– Почему?

– Он считает, что я нездорова. – Как ей это объяснить? Когда Ирина говорила о смерти Бланки, она сказала, что у нее «болеть вот тут», и стукнула себя по груди. – Он считает, что у меня болит тут, – поясняю я, постукивая себя пальцем по виску. – Если он меня увидит, то попытается упрятать… туда, где я раньше была. Но я здорова. Я в порядке.

– Хм-м-м… – протягивает Ирина. Вот уж кто точно не станет попусту утешать и лгать, что все образуется, как поступила бы Шери. Она не скажет, что я в полном порядке, и не заверит, что мне скоро станет лучше. Она живет не в том привилегированном мире, где «во Вселенной все так, как должно быть». Здесь катастрофы вполне вероятны, и Ирина не станет убеждать меня в обратном.