На следующее утро, после того как я отвезла Стеллу в школу (в Англии у детей, конечно же, не было выходного по случаю Дня благодарения), я заехала к Ирине, чтобы сказать, что мы все-таки решили принять ее свадебное платье. Она молча кивнула, как будто и не ожидала другого исхода.

– Ты оставаться на чай, – велела она и скрылась на кухне, не дожидаясь ответа. Я села за стол, вообще не представляя, о чем мы будем разговаривать. Кроме Стеллы, нас ничего не связывало. Мой взгляд упал на школьную фотографию Бланки, на которой она застыла с натянутой улыбкой.

Когда Ирина вернулась с подносом, она заметила, что я смотрю на снимок. Я почувствовала, что от меня ждут какого-то комментария.

– Дети так быстро растут, – заметила я.

– Не Бланка.

Я кивнула. Может, ей хочется поговорить о дочери? Раньше я не задумывалась об этом – настолько мне было плохо, до того сильно я нуждалась в ее помощи. А теперь пришло время узнать наверняка.

– Какой она была в детстве? – спросила я.

– Бланка долго взрослеть, – начала Ирина, наливая чай из чайника в виде уродливой обезьянки. Ее хвост служил ручкой, а голова – крышкой. – У нее нет кровь, вот.

– Как это? – растерянно переспросила я.

– Месячные, – пояснила Ирина.

– Понятно, – отозвалась я. Я ожидала услышать что-нибудь другое – истории о первом школьном дне Бланки, о ее любимом одноухом плюшевом медвежонке, которого она повсюду с собой таскала, или о том, как они с Ириной вдвоем вязали долгими вечерами. Но точно не это.

– Месячные нет всю жизнь, – продолжила Ирина. – Мы не знать почему. Много лет нет кровь.

Мне стало не по себе. Даже если бы Бланка была жива, я бы никогда не осмелилась говорить с ней о таком. А с покойниками, думалось мне, нужно быть еще бережнее.

– У нее не было месячных, – повторила я, вновь прибегая к технике отзеркаливания. Но Бланке ведь уже было за тридцать, она была взрослой женщиной. – Вы обращались к врачам?

Ирина покачала головой.

– Я просить, но она говорить: «Нет, нет, нет, все OK».

Мне это показалось странным, хотя на моей памяти Бланка всегда была тихой, застенчивой, незаметной. Она так и не заговорила по-английски свободно, хоть и прожила в этой стране двадцать лет. Она не осмеливалась даже налить себе стакан воды в нашем доме. Я ни разу не видела, чтобы она ходила в туалет. Такая скрытная, такая замкнутая. Неудивительно, что ей не хотелось говорить с врачом о столь интимных вещах или, не дай бог, снимать длинную юбку и безразмерную толстовку и проходить медосмотр.

– Но потом, – продолжила Ирина, взяв в руки чашку, – за четыре дня до смерть она – женщина.

– У нее пошла кровь? Ну то есть начались месячные?

Ирина кивнула. Варенье, которое она добавляла в чай, вдруг показалось мне пугающе красным. Я не знала, как реагировать. При Эдит я не смела даже упоминать про месячные. Мы никогда их не обсуждали. Мать просто молча восполняла запасы прокладок в шкафчике под раковиной. Так что Ирина даже немного пугала меня своей откровенностью.

Мне стало жаль Бланку. Она столько лет мучилась в неведении. Привилегированная богатая женщина немедля пошла бы к врачу и настояла на обследовании (что я и сделала, когда испугалась за Стеллу; правда, мой поход не принес результатов).

– Бланка сама вам об этом рассказала? – спросила я.

– Я находить кровь на ее нижний белье, когда стирать одежда.

Я поежилась. Разве это не странно? Почему Бланка не сказала матери, что у нее наконец-то начались месячные?

Ирина смотрела на меня с выражением, которое было сложно понять. Может, ей просто нужно было, чтобы кто-то выслушал эту историю. Трагическая ирония судьбы: Бланка повзрослела лишь перед самой смертью. Может, Ирине важно было просто поделиться болью. А может, она винила себя за невнимательность к дочери?

– А это могло быть связано с сердцем? – осторожно спросила я.

Ирина нахмурилась.

– Что?

– Ну, с заболеванием… – Я замялась, подбирая слова. – Которое… ее убило.

– Шарлотта, – перебила меня Ирина. – Она убивать себя.

В ушах у меня зашумело, как будто морские волны с грохотом обрушились на берег.

– Нет же, у нее случился сердечный приступ. В джакузи. Вы же сами так сказали.

Она покачала головой:

– У соседа болеть спина. Бланка присматривать за дом. Она съесть все его таблетки для спина, потом лечь в джакузи и выпить целый бутылка водки.

У обезьянки было такое же несчастное выражение лица, как и у настоящей в зоопарке. И зачем их делают такими?

– Но вы же сказали, что у нее больное сердце.

– У нее болеть вот тут, – Ирина приложила кулак к груди. – Я это тебе говорить. Она терять сознание, уходить под вода. Все это я тебе говорить, ты слышать другое.

– Боже, – прошептала я, думая о том, какой черствой, наверное, показалась со стороны, когда Ирина впервые рассказала мне эту историю. – Простите меня. В тот день, когда вы показали мне джакузи, я вас неправильно поняла. Я подумала, что это был несчастный случай. Даже вообразить не могла, что она покончила с собой. Простите, что не осознала… масштаба трагедии, если можно так выразиться.

Плотно сжав губы, Ирина склонилась над своим вязанием, сфокусировав все внимание на новой петле, а потом и на следующей. Вот что ее спасает, подумала я. Непременно нужно отвлекаться, иначе ни за что не хватит сил на то, чтобы рассказать вслух о самоубийстве дочери. Только и останется, что рухнуть на землю и вырвать себе сердце.

Я была слишком расстроена и не хотела идти домой – мне нужно было пройтись. Я отправилась в Александра-парк, туда, где раньше подолгу гуляли Бланка и Стелла. Я медленно бродила вокруг утиного пруда, покрытого бурыми водорослями и пленкой маслянистой грязи. Было холодно, над головой нависало низкое, свинцово-серое небо. Ноги сами привели меня к бетонным цилиндрам разной высоты, в которые легко можно было забраться. Стелла звала их «Кастрюлями с супом». Я вспомнила, как однажды пришла домой и не застала там Бланку со Стеллой. Рабочий день няни уже закончился, так что я, охваченная беспокойством, со всех ног побежала в парк. Они и впрямь были там: Стелла пряталась внутри одной из «кастрюль», а Бланка помешивала воздух воображаемой ложкой и приговаривала: «А теперь я беру петрушка! И ножом ее щелк-щелк-щелк! А потом соль и перец! Вода вскипает, и ты варишься!» Стелла, заливаясь истерическим смехом, выпрыгнула из котла и побежала прочь.

Неужели Бланка была в депрессии все четыре года работы у нас? Неужели болото отчаяния засасывало ее все глубже и глубже? Почему она молчала? Почему не сказала мне? Если ей было так плохо, что она даже готова была уйти из жизни, почему она не попросила о помощи? Мы не были близки, едва знали друг друга, но я бы точно ей не отказала. Я прокрутила в памяти последние месяцы ее жизни, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

Она ведь действительно стала небрежной. Забывала взять в парк солнцезащитный крем и панамку для Стеллы, хотя я всегда оставляла их у двери. Я часто напоминала ей, что игрушки для ванны нужно промывать с хлоркой, чтобы не заводилась плесень. Но однажды я сжала синего китенка Стеллы, и из него вывалился черный сгусток грязи.

И все же я не искала Бланке замену. Потому что Стелле было с ней хорошо, а еще потому, что она умудрялась сохранять спокойствие в любой ситуации.

В последний день ее работы у нас я засиделась в своем домашнем кабинете – у меня случился очередной дедлайн. А когда вышла, застала странную сцену. Бланка была крепко привязана к стулу. Стелла обмотала ее всем, чем можно, – от декоративных лент до изоленты, использовала даже мои колготки и пару бюстгальтеров, связав их в некое подобие веревки.

Я смотрела на это и не могла понять: Бланка так хорошо умеет играть с ребенком или ей просто все равно? Она невероятно терпелива или абсолютно равнодушна? Впрочем, мне было не до размышлений. Я устала, и на двенадцатой неделе беременности меня изводила тошнота. Хотелось одного: чтобы Бланка выполняла работу, за которую ей платят. Щеки Стеллы раскраснелись, дыхание пахло шоколадом. Очевидно, она добралась до моего тайника со сладостями. У меня начала ныть голова.

– Она хотя бы поужинала? – спросила я.

– Она не хочет, – ответила Бланка.

Ну еще бы. Кто захочет овощи, если можно слопать полплитки дорогого органического шоколада Green & Black's!

Справедливости ради, я просила ее не кормить Стеллу насильно. Но это не значило, что можно было игнорировать другой мой наказ – каждый вечер ставить перед Стеллой нормальный, сбалансированный ужин, даже если в итоге она откажется от еды. Вот только на плите не было ни кастрюли, ни сковороды.

– Почему ты еще не в кровати, солнышко? – спросила я Стеллу.

– Мы играем в Гудини, – объяснила она. – Бланка должна выбраться!

Рассмотрев эту странную конструкцию повнимательнее, я увидела множество узлов. В ход пошли и шерсть от Стеллиных неудавшихся помпонов (начинание, к которому она потеряла интерес), и даже эластичные шнуры, которыми Пит обычно крепил велосипед к машине.

Меня мучили разом и тошнота, и голод. Я нашла острые портняжные ножницы, те, что разрезали даже самую плотную ткань.

– Сейчас я тебя вызволю, – сказала я Бланке и начала снизу. Ее лодыжки были надежно привязаны к ножкам стула кухонным шпагатом. Просунув лезвие в одну из петель, я услышала крик Стеллы:

– Нет, мама! Ты все испортила!

Чик.

– Я так старалась! – завопила Стелла, как будто я уничтожала не игру, а ее саму.

Чик. Узлы поддавались медленно. Такими темпами освобождение Бланки могло затянуться минут на сорок пять, не меньше. Стелла ляжет спать не раньше одиннадцати, а поздний отбой неизбежно обернется утренней истерикой, сообразила я. Я была готова на все, лишь бы этого избежать.

– Бланка, извини, тебе придется подождать.

– О да, – отозвалась она.

– Телефон дать? – предложила я. Едва заметное движение головы: нет, не надо. Почему эта женщина всегда отказывается от всего, что я предлагаю? Мне было бы спокойнее, если бы она позволила мне облегчить ее положение. – Может, воды? Вина? Что-нибудь на перекус?

Бланка кивнула на свои связанные запястья. Естественно, она не могла ни пить, ни есть. Но, что удивительно, ее это совсем не беспокоило. Она словно бы вычеркнула из списка своих дел все, кроме простого существования.

Уложив Стеллу спать, я вернулась в гостиную и поспешно принялась за оставшиеся узлы. Чувство вины терзало меня – ведь Бланке пришлось так долго ждать. Впрочем, она сама сдалась Стелле в плен.

Когда я наконец освободила Бланку, она так и осталась сидеть неподвижно. Пришлось ее поторопить:

– Все, спасибо. Можешь идти домой.

Она медленно поднялась, добрела до двери и замерла на пороге. В тот момент я могла бы задать ей вопросы, которые, возможно, изменили бы все. Спросить, как она себя чувствует, чем живет, что делает в выходные, ведь «ничего особенного» – это не ответ. Стоило догадаться, что если человек готов безразлично сидеть в одиночестве, связанный по рукам и ногам, с ним явно что-то не так. Как знать, может, я могла бы спасти Бланку от рокового шага, если бы просто улыбнулась ей тогда, как советуют психологи. Одной улыбки иногда достаточно, чтобы человек, идущий к мосту Золотые Ворота[16], повернул назад.

Но я слишком устала в тот день – даже для улыбки. Бланка сделала несколько шагов по дорожке, обернулась и помахала рукой так, будто протирала невидимое стекло, – ее неизменный жест прощания и приветствия.

Через два дня – в воскресенье – она вернулась за зарплатой, которую опять забыла взять. Или не забыла? Может, это был просто повод лишний раз навестить нас, оказаться рядом? Нуждалась ли она в нас, хотела ли сказать что-то важное? Увы, в тот день я ушла на йогу для беременных. Дома были Пит со Стеллой.

А на следующий день… «Я не могу больше приходить».

Я не могла себе простить, что не заметила подавленного состояния Бланки. Хотя Ирина жила с ней под одной крышей и тоже его упустила. Возможно, порой депрессия скрывается в человеке так глубоко, что увидеть ее почти невозможно. Но Ирина точно знала, что у Бланки ни разу не было месячных. Она должна была настоять на том, чтобы дочь обратилась ко врачу, даже если это страшно и некомфортно. Кто знает, может, все дело было в гормональном сбое, который и вызвал депрессию. Такие вещи сейчас лечатся. Я вспомнила школьную фотографию Бланки, аккуратные косички, которые она носила до конца жизни. Возможно, Ирине даже нравилось, что ее взрослая дочь в некотором смысле остается ребенком, который никогда не вырастет и никогда не покинет дом.

Возможно, Ирина была совсем не такой матерью, какой я ее представляла.